Кристмас

В разбитое окно всунулась подрагивающая крысиная морда существа. На колени майора упала длинная капля слюны, и Аникеев зажмурился, чтобы не закричать. Он приоткрыл глаза и почувствовал, как на его голове зашевелились волосы – влажная, облезлая морда твари смотрела прямо на него. И эта сморщенная, местами обожженная морда медленно преображалась прямо на глазах изумленного мужчины. Аникеев даже перестал дышать, настолько он был заворожен зрелищем. Уродливые выпуклости втягивались, нависшие надбровные дуги выравнивались, рот становился меньше, нос укорачивался.

Тварь с лицом Аникеева сипло выдохнула и стала обнюхивать салон. Затем нервно повела мордой (лицом) и отступила на шаг назад. Через несколько секунд возле автомобиля стояло прежнее существо с крысиной мордой. Оно хрюкнуло и отступило в темноту.

Медленно, стараясь не дышать, Аникеев открыл глаза.

"Аникеев смотрел в треснувшее зеркало заднего вида, и его лицо медленно покрывала мертвенная бледность – тварь опустилась перед Ангелиной и после недолгого обнюхивания… осторожно, почти нежно подняло бесчувственную лилипутку и, довольно рыкнув, в два прыжка скрылась в темноте.

Вскоре пришел в себя Сергей. Они сидели с Женей, обнявшись, что-то бормоча друг другу.

Прошло десять минут, и Аникеев решился завести мотор.

– Ваш друг… жив? – дребезжащим голосом спросил он у ребят, имея в виду Максима.

– Пульс вроде есть, – отозвался Бакунин. – Он голову разбил. Тут кровь…

Аникеев безучастно посмотрел в окно. Кровь… В доме кровь, в подземелье кровь, на снегу кровь, в машине – тоже кровь… Господи, когда это закончится?!

На удивление, машина завелась с полоборота.

– Как оно смогло остаться в живых? – недоуменно спросил Сергей.

Аникеев ничего не ответил, с болью подумав об Ангелине.

– До трассы километров десять, – сказал он после некоторого молчания. – Поймаете попутку, и езжайте домой. До Нового года осталось полтора часа, – прибавил он, посмотрев на командирские часы со светящими стрелками, полученные в свое время за безупречную службу.

Остаток пути все молчали, лишь изредка стонал Максим.