Князь Владимир

А тогда выйдет из Киева и рассеет ваш сброд. По правде сказать, вас бы не мечами гнать, а плетей будет достаточно!

– Как знаешь, воевода, – сказал тихо Кремень. – В любом случае Владимир велел передать тебе его княжеский перстень. Если будет беда, только покажи нашим людям. Все для тебя сделают!

Блуд нехотя взял из широкой ладони Кременя блеснувший комочек металла. Глаза его расширились, он едва не выронил факел:

– Матка боска, перстень Святослава! Как он к нему попал?

– Что передать князю?

Блуд еще покачивал головой в великом удивлении, но губы уже растянулись в волчьей усмешке.

– А кто тебе сказал, что вернешься?

Кремень понял, сердце дрогнуло, но голос держал ровным:

– Ну что ж… увидишь, как умеют умирать дружинники великого князя!

– Так уж и великого?

Голос Блуда был грозен. Кремень встретил его злой взгляд прямо и открыто:

– Для нас уже сейчас великого! Для Киева пора придет скоро.

– Ладно, в петле это будет тебе утешением.

Он подобрал с пола железный прут, ударил в медный поднос. Тот отозвался долгим звенящим гулом. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза. Наконец послышался топот ног. В подпол сбежали здоровенные гридни. Двое по знаку Блуда схватили Кременя под руки, потащили к стене, прижали спиной.

Блуд насмешливо смотрел на посланца новгородского князя. Их глаза встретились снова, и вдруг Кремень страшным рывком разметал гридней, выхватил у одного короткий меч, в два прыжка оказался возле Блуда.

– Всем застыть! Перехвачу горло, видят боги!

Гридни запнулись, будто ударились о невидимую стену. Блуд тяжело дышал. Могучая рука едва не поднимала его за бороду, а острое лезвие вот-вот пропорет кожу на горле. Нажмет сильнее – душа выпорхнет!

– Боярин, – произнес он горько, – я мог бы тебе снести голову, это тоже неплохое утешение перед петлей… Мог бы вообще купить себе жизнь и свободу! Но могу ли огорчить того, чье слово передал? Посему – живи! Живи и помни.

Он отпустил Блуда, а меч швырнул на пол. Тот запрыгал, звеня, по неровным булыжникам. Гридни все еще не двигались, потому что могучий мужик все еще мог бы свернуть шею хозяина даже голыми руками.