Хазарский меч

На призывы родных прилетели не только званые души – вернулись все. Как все ушли из дома и как вместе пали в битве. Они нашли среди тархановцев того, кто лучше всех способен их услышать, и от них Мирава не могла отделаться, мол, ничего не ведаю…

Когда Ольрад проснулся, она шепотом рассказала ему о ночных гостях.

– Что делать-то? Рассказать людям… Зельяне, Нежизне? Или пусть лучше ждут?

Ольрад подумал, потом сказал:

– Лучше молчи. Сейчас время настало лихое. От малой-то беды мать твою чуть со всем двором не сожгли, незачем никому знать, что тебе тоже… гости являются.

Мирава поняла его. В лихое время и невиновный может оказаться виноват, а ей, дочери ведуницы, лучше не намекать на свои способности. Пусть уж лучше ждут…"

"Но едва она так подумала, как явилась и другая мысль: а что если души Хотобуда, Ярыша и прочих, из-за ее осторожности не упокоенные как следует, будут к ней являться с упреками? Мирава зажмурилась, вообразив полную избу голодных и разозленных духов. Сердце замирало от тоски и безнадежности.

Нигде не было покоя, мира, передышки от горестей. С лихорадочной страстью она прижалась к Ольраду: не столько уже радуясь, что он здесь, сколько боясь, что опять его унесет новым порывом бури, в один мах сдует ее такое хрупкое и ненадежное счастье…

* * *Наутро те тархановцы, кто вчера со своими простился, повез их в последний путь. Остатки поминального угощения собрали и вынесли к корням старого дуба на валу, соломенную или тряпичную куклу возложили на санки и повезли на особое место на краю жальника.

Краду выкладывали небольшую: несложно сжечь пук соломы. Быстро остывший прах собирали в горшок, чтобы весной, когда сойдет снег и оттает земля, насыпать над ним могильный холмик.

А в других избах продолжались прощания, на столе лежали шапки покойных, а женщины выпевали свое горе, стараясь научиться жить в этой пустоте и безлюдье недавно такого населенного городца:

Уж как до этого-то времечкаДак нас было много роду-племени,А как у нас да сиротиночек,Дак никого да не осталося.

Уж все родные да двоюродные,Уж как мои братцы да милые,Ой уж положили буйны головыДак на сече злой, во чистом полюшке…Воротившись с жальника, родичи Безлета снова приготовили стол, но теперь причитаний уже не было слышно. После похорон в доме причитать нельзя, и теперь вдова и дочери Безлета отерли слезы, завели песни. Явился Стоян с гуслями, Кремыкины внуки с рожками, начали играть – веселье отгоняет смерть, приохочивает ушедшую душу к скорейшему возвращению.