Хазарский меч

Молодухам, особенно беременным, и детям на поминках и погребениях быть не полагается, чтобы смерть не коснулась их, особенно слабых перед нею. Во главе стола сидела соломенная кукла, одетая в Безлетову одежду, и от ее безглазого присутствия накатывала даже более сильная жуть, чем если бы на лавке лежал покойник. Перед «хозяином» поставили горячий хлеб, и Ярдар, как старший зять, руками разломал его, чтобы дух угощался горячим паром. То же делали и с блинами. Гостей собралось очень много – сидели и за столом, и у печи, и даже на полу.

Выпив по три чарки пива, гости кланялись и уходили, чтобы тут же зайти в другую избу, откуда доносилось такое же:

Ой ты государь мой Гориславушка!Ты и человек-то был все веселой-да!Со всема любил пошутить да поговорить,А и не болел, не хворал,А и подломились твои ноги резвые,Призакрылися очи ясные,Опустилися руки белые,Покатилася с плеч буйна голова —Знать, попала в тебя калена стрела…Когда, уже поздно ночью после первого дня, Мирава наконец улеглась спать, причитания так и звенели у нее в ушах, перебивая одно другое.

А когда она все же заснула, то почти сразу проснулась от того, что женский голос громко и ясно сказал ей прямо в ухо:

– Первуша мертв!

Мирава проснулась от этого голоса и от дикого стука собственного сердца. Никого чужого в избе не было, да она и знала, что голос прозвучал из Темного Света. Первуша – старший сын тетки Зельяны, тот, что не вернулся, но и смерти его никто не видел.

Значит, он все-таки погиб! Мирава отгоняла эту мысль, пытаясь думать, что ей мерещится – наслушалась за день прощаний, теперь прощается и с теми, кого не называли!

Она крепче прижалась к Ольраду, ища спасения в его объятиях. Но едва она задремала, как тот же голос сказал:

– Хотобуд мертв!

Хотобуд был тетки Зельяны муж…

До утра Мирава услышала еще шестнадцать имен и запомнила все до одного. Нет, ей не мерещится.