Изгнанник Ардена

Он рассказывал мне о своем детстве, о том, как готовился к правлению, как полюбил мою маму… Я и не заметила, как привязалась к нему и начала ждать встречи. Только этому не суждено было сбыться. Через неделю после моего возвращения кто-то донес Фредерику о связи мамы с королем и о том, что я дочь Танната. В яблоневом саду я немного переиначила эту историю, – добавила Адалина извиняющимся тоном. – На самом деле сначала Фредерик пришел ко мне в покои. Впервые за мою жизнь. Он прогнал прислугу и смыл с моего лица белила и румяна, так что чуть не утопил меня в тазу с водой, а потом долго разглядывал.

Адалина прикусила губу и нервно провела ладонью по шее. Тристану стало дурно от мысли, что обезумевший от ревности лорд Ришель едва не задушил ее.

– В тот вечер Фредерик впервые меня заметил. А он никогда раньше толком не смотрел на меня.

Лицо Адалины побледнело, а губы мелко задрожали. Настала самая сложная часть ее истории. Тристан видел, как сильно Адалина любила мать и жаждала ее внимания и любви, несмотря на холодность и ужасное отношение.

– Стефан знает, что ты дочь Танната? – спросил он, не давая ей повторять то, что она уже поведала в саду. Не хотел, чтобы она снова мучала себя горькими воспоминаниями.

– Если бы знал, то не стал бы делать меня фавориткой. – Адалина брезгливо поморщилась. – В Изумрудном замке мне приходилось даже спать с накрашенным лицом, чтобы ни Стефан, ни его слуги не заметили моего сходства с родом Адесто.

Тристан догадывался об этом. На Западе, если у предшественника короля не было сыновей, трон передавался по прямой линии к дочерям. Но как и в любом другом королевстве, сыновья ценились гораздо сильнее.

– Как ты избежала посещения его спальни?

Тристан достаточно изучил Адалину, чтобы понимать, что она ни за что бы не пошла на греховную связь даже ради спасения собственной жизни.

"– Я подкупила лекаря, чтобы он подтвердил слухи о моих срамных болезнях. Стефан велел лекарю вылечить меня до свадьбы, угрожая казнью, если тот не справится. – Адалина вновь коснулась шеи, и ее жест в этот раз отозвался в груди Тристана свинцовой тяжестью.