Наследник для чемпиона

Никакой механической обработки не признает, утверждая, что машина на любом режиме неизбежно превращает их в пыль. По мне так глупость, но желания барина — закон.

— Красивое?

На этот вопрос я не отвечаю. Просто потому, что меня снова клинит. К сожалению, у меня нет пособия с инструкцией, как вести себя с напористым Медведем. А выдумывать каждый раз что-то свое сообразительности не хватает.

— Очень красивое, — выкрикивает Миша со своего места. Вот сидит и подслушивает, а этот Медведь никак не уймется. — И мама красивая!

— С последним согласен, сын.

Едва грубый голос Тихомирова стихает, я вместе с ним дышать прекращаю. Миша тоже молчит. Когда поднимаю взгляд, вижу, что они оба пребывают в таком же замешательстве. У Тимура это обращение явно непроизвольно вырвалось. А малыш, очевидно, не может понять, как воспринимать слово «сын»: как то самое «сынок», которое люди часто бросают даже чужим детям, или что-то большее. В любом случае, Тихомиров никак иначе кроме как «ребенок», «малец» и «пацан» его не называл.

— Мы должны ему сказать, — в который раз заявляет Тимур и решительно разворачивается к сыну.

— Ну, не сейчас же, — едва успеваю поймать его за руку.

Он возвращается, наклоняется ко мне, и наши лица, мало сплетенных ладоней, оказываются слишком близко. Я все еще смущаюсь от столь тесного контакта. Особенно потому, что с такой позиции Тихомиров всегда очень пристально меня рассматривает. Сейчас не исключение.

— Почему? — выдыхает он.

Я буквально физически ощущаю нетерпение. Его явно достала вся эта ситуация.

— Ты обещал, что мы посоветуемся с психологом, как лучше это сделать, чтобы не травмировать ребенка.

— Это какой-то бред, Полина, — резюмирует Тихомиров недовольно после непродолжительной паузы, во время которой он, судя по всему, все еще размышлял над ситуацией. — По-моему, очевидно, что он уже готов.

— А ты? — шепотом озвучиваю один из своих страхов. — Ты понимаешь, что ребенок — это не игрушка? И если ты примешь Мишу, как сына, то задней уже не будет.

— Ты серьезно? — выдыхает шумно Тихомиров.

В его тоне сквозит не просто удивление, а какое-то пограничное шоковое состояние.