Горсть патронов и немного везения

Проклиная все и вся и совсем не будучи уверенным, что поиск Решетникова оправдает себя, я все же решил довести начатое до конца и, обходя лужи на разбитой, брошенной железнодорожным начальством, проросшей травой платформе, добрел до одинокого вагона, силуэтом черневшего на фоне освещенного огнями далекой станции неба.

«Качок», замерев, пристально вглядывался в мое лицо, силясь распознать своего разводящего. От него за три версты несло перегаром. Видимо, он замерз и собирался погреться — это я понял по сжатым кулакам.

— Открой-ка шарашку, — попросил я. — Мне кое с кем повидаться надо.

— Вали отсюда, — язык его замерз еще больше, чем он сам, и слова давались с трудом.

Я потерял уйму времени, и тратить на это дерьмо даже одной минуты не хотелось.

— А это кто? — спросил я, кивнув в темноту за его спиной.

Он оглянулся…

Если мы когда-нибудь встретимся еще раз, то ручаюсь, что он меня не вспомнит. Перешагнув через грузное тело, сформировавшееся под тяжестью штанг и гантелей, но еще не познавшее жизненных тягот, я ухватился за скобу и с трудом отодвинул ржавую дверь.

"Представшая передо мной картина была достойна кисти знаменитого однофамильца Викентия. Десятка два бомжей, алкоголиков, бездомных подростков с синюшного цвета простуженными носами, стоя у наспех сколоченных козел из шершавых горбылей, клеили акцизные марки на бутылки с этикетками «Столичной». Вагон был набит ящиками до отказа. Резко воняло самогоном, который, очевидно, содержался в бутылках.

На мой приход никто не отреагировал. Только Решетников, единственный трезвый из всех, посмотрел на меня исподлобья и как ни в чем не бывало продолжил работу.

Я подошел к нему. Выпачканные силикатным клеем руки с лоскутами пересаженной кожи управлялись с работой проворно, видно было, что в этом деле он поднаторел.

— Выпить хочешь? — спросил он, не поднимая головы.

— Кофе. У меня в машине есть.

Он отставил бутылку, вытер руки мокрой тряпкой и тут же по привычке спрятал их в карманы бушлата.

— В двенадцать погрузка в машины и расчет, — сообщил.

— Я на тебя два часа угробил! — зло сказал я. — По сто двадцать баксов каждый! Пошли отсюда, тошнит.