Гордая птичка Воробышек

Птичка силится вздохнуть, и я позволяю ей глотнуть воздуха только на краткий миг. Вновь захватываю губы в новой ласке, распахиваю рот, вжимая ее в себя, отрываю девчонку от простыни, с хриплым рыком впиваясь пальцами в проклятое полотенце."

"Она мягче и слаще, чем я себе представлял. И куда податливее горячего воска. Ее вкус в тысячу раз пьянее хмеля и прянее вина. Заняться любовью - вот что я хочу от нее, и будь я проклят, если голый секс имеет к этому какое-то отношение.

Рука ползет по голой ноге вверх и касается резинки белья.

Трусишка! Язык дважды обводит линию ушной раковины. Птичка часто дышит, закрыв глаза. Прогнув спину, упирает ладони в мои плечи, и я, смелея, сгибаю ее ногу в колене. Спускаюсь губами вдоль шеи к ключице, прикусываю зубами тонкую кожу, отчаянно желая, чтобы последний на сегодня оплот воробышка - проклятое градовское полотенце, - наконец, исчезло между нами, дав мне возможность почувствовать ее.

Мне хочется войти в нее и остаться навсегда. Сделать своей. Толкнуться в нее, закрепляя за собой главное право владеть ею снова и снова.

Мне хочется этого до одури, черт, до судорог в паху, и незнакомое, первобытное чувство собственника мощным потоком растет внутри, готовое превратить меня в зверя.

Я целую птичку под подбородком, вновь глубоко проникаю в рот, ощущая, как меня бросает в дрожь и ломает от желания одним движением раскинуть девичьи колени и познать ее... Господи... Пальцы сами ложатся на треугольник тонкого кружева, а губы шепчут куда-то в горячий висок:

- Да, воробышек.

Скажи ""да""... Я так хочу...

Она замирает на вздохе, распахнув глаза. Смотрит, не мигая, перед собой в потолок. Руки так сильно впились в плечи, а тело застыло, что это останавливает меня. Господи, неужели...

В этот момент я особо остро чувствую, как бесстыже прижимаюсь к ней.

- Птичка, ты... У тебя еще никого не было, да?

Она молчит и почти не дышит, словно чего-то ждет. Медленно опускает ногу.

- Птичка, прости, - я роняю голову ей на грудь, кляня себя последними словами.

- Я дурак!

И слышу в ответ изумленно-тихое. Испуганное, но не злое:

- Ты... Ты... Ты... с-с ума сошел, Люков!.. С ума сошел...

Сердце девчонки стучит так близко, кожа под ладонями горяча... Мне так трудно оторваться от нее, успокоить утробно рычащего зверя, что я готов от боли взвыть в голос. Теплая, желанная, она становится вдруг недостижимо далекой для меня, и я в отчаянии шепчу, крепче прижимая ее к себе:

- Воробышек, прости. Я не знал, не думал, что ты...