Голод. Одержимые

— Ну что!? Опять не веришь?

— Ты, тварь такая, вынудила меня себя трахнуть, зная, что уже носишь нашего пацана?

Облегченно смеюсь, чувствуя, как по телу растекается счастье. Еще неизвестно кто это будет.

И никакой оргазм не сравниться.

Два года.

Почти два с половиной года у нас не получалось. Мы не говорили об этом. В какой-то момент я даже смирилась.

У нас было дело, друзья, мы, и желание найти Аленку. Что еще надо?

Но узнав с утра, что я все-таки смогу стать мамой, жизнь сразу заиграла другими красками.

Ослепительным. Душераздирающим.

И я со смехом откидываюсь на подушки, пока Макар ворчит:

— А если он все видел, как я потом буду смотреть ему в глаза.

Потом внимательно рассматривает мой живот.

— Когда он станет большим?

— Через пару месяцев.

— Станешь уткой, — хохочет он и надувает щеки, а я смеюсь, тяну его на себя и зарываюсь в родные объятия. Спать хочется.

— Твоей самой любимой уточкой. Ты наймешь финансиста?

— Да, — после паузы бурчит Макар. — И детективам придется доплатить. Теперь за Аленой мы точно не поедем.

* * * Шесть месяцев спустя * * *

Роды — это личный, женский ад.

Боль от плетей даже близко не похожа на то, когда агония последних схваток охватывает все тело.

И помощи ждать неоткуда.

Таз узкий, малыш почти четыре килограмма. Обезболивание нельзя, сама родить не смогу.

И Макар рядом бледнее некуда, только терпит, когда сжимаю руку и, сжимая челюсть, терплю очередную схватку.

Я конечно была на родах, многих детей приняла сама, но никогда даже представить не могла, что это настолько больно.

А малыш уже просится наружу, а Дамира рычит и делает все, чтобы огромная темная головка вышла без задержек.

Время на считанные секунды."

"Я сжимаю зубы и даже глоток воздуха сделать не могу.

— Не могу, — почти сдаюсь я, но Макар тут как тут. Злится. Беспокоится, но сделать ничего не может.

И я не могу. Потому что от боли почти теряю рассудок, а следом сознание. Почти теряю…

Врачи уже обсуждают другие пути, но Макара это не устраивает. Макар не принимает легких решений. Он все делает до конца. Пятерней хватает меня за волосы, сдавливает и рычит в лицо:

— Ты ох*ела, Черкашина? А ну роди нам пацана! Разве мы не заслужили? Разве не прошли через ад, чтобы получить счастье!?

Он прав, конечно, прав, но как же больно.