《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

- Да неча нам меж собою ревновать! – молвил Малюта. – Уж Москва красна, девиц тут – видимо-невидимо. Поди, он те и черноокие татарки, и белокурые девицы, - уж на всякого найдётся. От немец, ты мне скажи – зад али груди?

- Пущай не крикливая, а там уж. – отмахнулся Генрих.

Малюта усмехнулся.

- По мне так зад пущай будет. – молвил Скуратов, пожав плечами.

Вяземский уж обрушил руку свою на стол, да поглядел на немца.

- От чего, немец. – молвил князь, почёсывая бороду.

Генрих было хотел подлить ему ещё водки, но Афанасий то отрезал жестом да мотнул головою.

- Ты-то должен про то ведать. – продолжил князь.

Штаден вопросительно вскинул бровь. Вяземский усмехнулся, чуть мотнув головою, да затем чуть прищурился.

- Всё же молви нам, друзьям сердечным – с кем же всё-таки Фёдор Алексеич ночи-то проводит? – спросил Афанасий.

Басман-отец оторвался от выпивки. Свёл брови хмуро, да поднял взгляд. Малюта боле всех сокрыл, сколь любо и ему прознать об том. Штаден улыбнулся, взяв свою чащу с крепкой медовухой. Затем латин обвёл опричников взглядом.

- К сожалению, - грустно вздохнул Генрих, - не со мною. И коли вы об том вопрошаете, то и не с кем-либо из вас.

Афанасий посмеялся в голос, Малюта усмехнулся в рыжую бороду, а вот Алексей той шутки вовсе позабавился.

- Ты бы так не шутил, Андрюш, уж всяко не при мне. – молвил Басман-отец, похлопав по столу ладонью.

- Да брось ты, Лёш. – молвил Малюта. – Сынок у тебя и впрямь славный.

Басманов хмуро поглядел на Штадена, да отмахнулся. Продолжили опричники своё застолье, да было тише, нежели раннее.

Генрих было предложил, чтобы Шура сыграл – то был черномазый цыган, коий и впрямь был на ладу со всяким инструментом, да то не зашло братии.

- Пущай уж Федька поправляется, уж дождёмся. – молвил Басман-отец.

…

Согорский почувствовал, как тошнота подступила к его горлу. Обезображенные лица таращились на него выпученными глазами, покуда к глазницам подлезали коварные вороны, выискивая свою пищу.

Даже когда воевода отвёл взгляд, покойник всё глядел на него, искривив шею свою, вдетую в петлю.

Немало повидал за свои двадцать пять князь, немало, но было что-то вымораживающее нынче в той казни. Иван обернулся к золотым крестам возвышающегося средь теремов собора, да окрестил себя крестным знамением.

Острый слух его уловил свист да боевой клич.

- Гойда, гойда! – разносился страшный зов, и тому вторили удары хлыста.