《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Басманов насилу выпрямился, а ясные его глаза озарились светлой радостью, на устах заиграла улыбка.

- Борь, может, его уж с собой заберём? – спросил Луговский, сложив руки на груди.

- Да я бы с радостью, Михал Михалыч, - произнёс Фёдор. – Да Вяземскому ж и впрямь не сносить головы.

- Так где беда-то? – усмехнулся Луговский, оглядываясь за борт.

Фёдор усмехнулся.

Лодка причалила, и Луговский спрыгнул в воду.

- Сколько лет, сколько зим! – радушно улыбнулся Михаил.

Афанасий хмуро поглядел на Фёдора, и, право, ужаснулся.

- У нас товар, у вас купец! – молвил Луговский, сходя на пристань, да придерживая Фёдора на ногах.

Вяземский кинул кожаный мешок с серебром в лодку, а сам же придержал Басманова под руку. Кузьма подвёл Пальского, да за шею погнал его в лодку. Димитрий занял место подле Бориса, да принялись ожидать.

- Даже не обнимемся на прощание? – спросил Михаил, распахивая свои объятия.

- Катись уже к морскому чёрту. – хмуро бросил Афанасий.

- Я Федьке. – усмешкой бросил Луговский, отходя к пристани.

Михаил махнул рукой, да спрыгнул в лодку. Скрылось их судёнышко, затерялось меж пологих холмов. Афанасий хмуро оглядел Басманова, уж не зная, какие слова он будет подбирать перед государём в своё оправдание.

…

Вяземский стоял, обхватив себя одной рукой, второй прикрыл лицо своё, глядя, как девицы крепостные врачуют жуткие раны на всём теле Фёдора.

Боле всех пострадала спина – всё сплошной синяк, да хлёсткие раны продрали юношу до крови. Девочки промывали его раны на спине, обмакивая полотенца в кадку с едким настоем на спирту.

Фёдор вновь шикнул, когда очередной раз крестьянка обтёрла глубокую рану. Вновь и вновь выжимались полотенца, и всё подносились новые.

Басманов опустил голову, упершись локтями в колени. Временами по всему его телу проходила судорожная волна, и Фёдор сдерживался, дабы не ударить девку подле себя."

"Афанасий помотал головой, тяжело вздыхая. Он рухнул в кресло, уронив голову себе на грудь. Девица из крепостных поднесла ему водки.

- А вот право, могло сделаться хуже? – спросил Вяземский.

Фёдор усмехнулся, не поднимая головы.

- Поверь, Афонь, могло. – ответил Фёдор.

Князь сорвался на громкий, дурной да баламошный смех. На то уж и Фёдор взор свой поднял, да девицы подле него притихли. Смех тот вовсе сделался уж беззвучным, а степенно и сошёл на нет.

Разразившись сим, он опрокинул стопку, занюхав в рукав. Резкий выдох отдал низким рыком, и князь в ярости кинул стопку в стену.