《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Тут же лежало несколько перстней слишком скромных, чтобы быть роскошным подарком, и явно не подходили по величине своей царю. Эти невзрачные кольца некогда красовались на руках его покойной супруги. Её светлая память до сих пор омрачалась скоропостижной кончиной. На душе Иоанна осталась страшная рана, ибо и по сей день не ведал он наверняка, кем именно была убиенна его душа.

Подле тех сокровищ лежало ещё одно, поблёскивая мелкой россыпью бисера. То был пояс, оброненный Фёдором ещё в Слободе, да сбережённый Иоанном с особым трепетом.

С каждым днём заря делалась всё раннее. Сегодня она застала Иоанна врасплох. Долго ещё оставалось до яркого зарева, но небо заметно светлело. Бисер точно оживал на тёмном атласе.

В окне же появилось нечто сродни тёмной фигуре, и царь тотчас же обратил на то свой взор.

…

Не один государь мучался бессонницей. В своих покоях юный Басманов освоился не сразу. Боле того, накануне обнаружил он пропажу средь вещей своих. Успел проклясть всею бранью нерадивых холопов, которые по нерадивости али, уж не приведи Боже, по злому умыслу, да где-то затеряли пояс из тёмного атласа.

Нынче же ночь навлекала иные мрачные думы на рассудок юноши. На диво самому себе, Фёдор ничуть не был утомлён сим днём. Сна не было ни в одном глазу. Оттого юноша решил и вовсе уж не отходить ко сну, ибо уж сим утром мчаться им по приказу на двор, выметать сор из избы.

Фёдор сидел напротив зеркала, которое не доверил везти никому иному из прислуги, а спрятал у себя, у самого сердца, боясь за то сокровище паче, ежели за серебро али злато.

Басманов заранее послал за чистою водой да свечами. Ему хватало того мерцания огня, чтобы начисто выбрить своё лицо. Нынче делал он то с большею сноровкою, нежели до знакомства с Генрихом. С особым чаяньем глядел он на движенья друга своего, да внимал советам его. Оттого-то в ту ночь управился Фёдор вдвое проворнее, нежели сам на то рассчитывал.

Ополоснул лицо своё, Басманов откинулся назад в кресле своём, запрокинув глаза в потолок. Мысли путались, мешались в единый и нераздельный шум.

Лишь отдельные нити стали проясняться, Фёдор вновь обратил взор на собственное отраженье. Из зазеркалья в полумраке на него глядел юноша с лицом, будто бы лишённым любых житейский страстей.

В изгибе бровей, в рисунке рта, в холодных глазах, смотревшие со снисходительной насмешкой, читалось премного того изящного холода, который окутывает изящные скульптуры далёких южных островов. В тех местах, где лазурь морей бьётся о острые голые скалы.