Это всё ты

Падаю Яну на грудь и, зажмуриваясь, вслушиваюсь в гулкие удары его сердца. Не дышу при этом, а задыхаюсь, словно пробежала марафон.

Нечаев обнимает крепче – с неистовой силой.

И мне становится так плохо… И так хорошо…

Разрывные секунды мчатся настолько быстро, будто мы в капсуле времени летим. Преодолевая столетия, ощущаем в ускоренном режиме все изменения – климата, эпохи, культуры, моды, географического положения материков.

Ощущаем? Ян тоже?

Почему я даю такое сравнение? Потому что процессы, которые происходят в нас, настолько глобальны, настолько стремительны и настолько яростны, что это является единственным объяснением.

Вроде бы я чувствую себя в объятиях Нечаева в безопасности. Но как-то недолго. Это, вероятно, лишь передышка для моей нервной системы. Пару минут спустя мое сердцебиение вновь учащается. А с ним усиливается и тревожность.

Я задыхаюсь… Задыхаюсь в запахе Яна. Просто умираю, ощущая, как ломает каждую клетку.

– Не делай так больше, – прошу, отстраняясь. Смотреть в глаза все еще трудно.

Боюсь, он увидит то, что нельзя. Боюсь, что спровоцирую что-то похожее вновь. Боюсь, что сама не сдержусь и… Боже, не знаю, на что способна!

– Как так? – переспрашивает Ян глухо.

Нет, сначала все его тело напрягается. До такой степени, что ощущается каменным. А после этого уточнения он уже смеется. Чувствую физически, как эта эмоция скрипит у него за ребрами.

Мне и тяжело отчего-то… И вместе с тем появляются силы взглянуть ему в лицо. Оно все еще хмурое и будто помятое.

– Так, как сделал в аудитории, Ян! Нельзя так, иначе… Мне кажется, в нашей дружбе есть что-то неправильное.

Он хмыкает, морщит нос, кривится… И снова смеется.

– Ну… – протягивая, играет бровями вовсе не дерзко. Поднимая и опуская их, увязает в каких-то своих думах… В каких-то своих эмоциях! – Прости, зай. Не буду больше.

Боль сбивается за моими ключицами в хлипкий комок.

Но…

Лучше уж она, чем то, с чем я столкнулась в аудитории.

– У тебя тут пятнышко, – хрипит Ян, касаясь пальцами зудящей отметины на моей шее.

Вздрагивая, отшатываюсь. Отодвигаюсь на самый край скамейки. Но он преследует таким взглядом, что никакое расстояние не спасает.

На мгновение мне кажется, будто Нечаев доволен тем, что натворил… Будто не испытывает никакого раскаяния… Будто он настолько испорчен, что готов это повторить сию же секунду…

Ах, как же он меня терзает!

Болезненный и пульсирующий ком из груди снова проваливается в мой живот.