Это всё ты

– Обижаешь.

Этого достаточно, чтобы закрыть тему.

– Как она? – спрашивает папа.

И мы оба делаем вид, что на этом вопросе голос отца не дрогнул.

– Держится, – хриплю я.

Никогда не рассказываю, что от того количества слез, которое мне приходится принимать, я будто бы просолился. Естественно, что ожесточился. Как еще мне справляться с этим объемом боли? Лекарство найти не так просто.

– А мальчики? – голос отца окончательно падает. – Как они?

– Порядок, пап.

– Ты контролируешь, чтобы нигде не встряли? Разговариваешь?

Моим младшим братьям – Илье, Егору и Богдану ­– шестнадцать, четырнадцать и семь.

– Конечно, пап. Я помню, что говорить, – шучу, чтобы сбавить напряжение. И ту проклятую горечь – за себя и братьев, лишившихся отца, что порой ощущается всепоглощающей.

Папа тихо смеется.

Казалось бы, короткий и простой звук, но я успеваю уловить в нем довольство. Это вызывает дрожь, которую я так долго сдерживал.

– Тупым ты точно никогда не был, Ян. Я горжусь тобой, сын. Силы, которые я вложил в твое воспитание, не были потрачены напрасно. В сложное время ты стал опорой для нас всех.

В солнечном сплетении что-то яро сжимается и пытается вытолкнуть из моей груди какие-то хлипкие чувства.

– Ты сам как, пап? Все есть? Может, нужно что-то? – толкаю торопливо, чтобы заполнить звенящую тишину и быстрее выровнять дыхание.

– Все есть, – заверяет отец. И снова тянет разговор на мою проблемную личину. – Гоняешь?

Сжимаю губы, раздувая щеки, прежде чем вытолкнуть из себя излишки воздуха.

– Иногда, – отвечаю честно.

Знаю ведь, что ему все равно доносят. Этот контроль уже давно не бесит. В какой-то, сука, момент я наконец-то догнал, что так проявляется не деспотизм, а забота.

– Завязывай, – просит папа сдержанно.

– Пока не получается.

Заезжаю на паркинг.

– С деньгами что?"

"Едва мне исполнилось восемнадцать, удалось получить доступ к личному счету.