Единственный

Не уверена, что у нашей семьи в принципе числилось столько имущества, чтоб такое количество насчитать.

— Конечно, ты отдашь, — так и не обернувшись к отцу, произнёс Валид. — Ты мне всё отдашь. И всё сделаешь. Даже жизнь свою отдашь. Сохранять её теперь ни к чему, — злорадно ухмыльнулся, а в глазах вспыхнуло торжество.

Безусловно, он упивался своей победой. Я же ему сама её вручила, так сказать, на блюдечке с голубой каёмочкой, когда вернулась в треклятый Эр-Рияд.

— Нет! Ничего он тебе не отдаст! Он не может! Только я могу! Официально это всё теперь моё! Не его! — воскликнула в отчаянии.

А я точно не отдам. Ведь это же всё равно, что смертный приговор подписать. И не только себе. Нам. Не двоим. Троим.

— Тебя не спрашивали! — рявкнул Валид.

Повторный замах. Хлёсткий удар. На этот раз не такой неожиданный. Я была почти готова. Закусила нижнюю губу. И даже не вскрикнула на этот раз. Сдержала своё жалобное мычание, когда плеть вспорола не только платье, но и кожу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вот теперь говори! — приказал старик, возвышаясь надо мной.

Собиралась снова промолчать. Ведь ни один из ответов не будет по его разумению верным. Но он же не остановится.

— Я замужем. И люблю своего мужа. Да, я беременна. Представьте себе, в моей ситуации, это нормально. И здесь я совсем не по своей воле. Я никого не собиралась и не собираюсь обманывать, — произнесла, прикладывая немало усилий, дабы голос звучал ровно.

И нет, не потому, что в ушах начало шуметь, а к горлу подкатывал новый приступ тошноты. Не могла я больше смотреть в папины глаза. Не тогда, когда он смотрел в ответ с такой беспомощностью и безграничной виной.

Да, я зажмурилась.

В тот самый момент, когда рука Валида вновь замахнулась.

И… ничего не последовало.

А всё потому, что:

— Хватит! — послышалось в отдалении, откуда-то справа бескомпромиссным и ледяным тоном от… моей свекрови.

Если честно, я сперва самой себе не поверила.

Сплю и дурной сон вижу?

Но нет. Даже после того, как я несколько раз проморгалась, образ гордо приближающейся женщины в развевающихся при каждом шаге светлых просторных одеждах, никак не исчез.