Единственный

Вдохнула глубоко и несколько раз сразу, как если надышаться перед смертью собиралась. А потом…

— Я знаю, ты ждёшь объяснений. Но сейчас на них времени нет. Тебе нельзя оставаться в этом доме. Где угодно, но только не здесь. Собирай вещи, Аида. Мы уезжаем.

У меня начались галлюцинации на фоне стресса, или она в самом деле это сказала?!

— Не поняла, — озвучила я свою мысль вслух.

Остановилась посреди комнаты. Сложила руки на груди и приподняла бровь в ожидании дальнейших разъяснений. Разумеется, бросаться на сбор вещей я не собиралась.

— А давай ты потом будешь упрямиться, и просто сделаешь, как я говорю? — ответно взмолилась Ясмина. — Ты меня разве не знаешь? Если говорю, что так надо, значит, так надо. Для твоего же блага, — закончила строго.

Я же усмехнулась. А потом просто стояла и смотрела на неё, думая о том, словно видела эту женщину впервые. Нет, внешне не изменилась. Точь-в-точь, как я помню. Но то, что она делала — словно и не она передо мной, а кто-то другой, как подменили.

— Пока твой муж занят с адвокатами, уйти будет проще. Не думаю, что они займут его надолго, — добавила с нажимом няня.

Внутри всё похолодело.

— Пока мой муж занят? — переспросила, всё ещё не веря тому, что слышала. — То есть, ты просто воспользовалась предлогом, для того, чтобы… а, собственно, что, Ясмина?

Женщина страдальчески закатила глаза. Поравнялась со мной и схватила за руки.

— Я же сказала, всё тебе расскажу, когда уйдём отсюда, Аида. Хватить упрямиться, пожалуйста, я прошу тебя, — произнесла, крепко сжимая мои ладони, и поджала губы, явно не собираясь продолжать диалог, но всё же дополнила: — Если в этом мире и есть кто-то хуже, чем Валид аль-Алаби, то это Ирем Шахмаз.

Нервный смешок, сорвавшийся с моих губ, вышел слишком резким и громким. В любой другой ситуации мне бы за свою реакцию стало стыдно.

— То есть, дело в моей свекрови? — переспросила я на всякий случай, наряду со вторым смешком.

Ясмина взглянула на меня исподлобья.

— Ты даже не представляешь на что способно это исчадие ада! — воскликнула она в праведном негодовании. — Я бы ни за что не позволила тебе жить здесь, если бы знала, чей именно это дом! Поняла, только когда приехала. Она же фамилию сменила, — вздохнула обречённо. — Прости меня, доченька.