Две половинки

– Настоящая-то она, настоящая, да только это не твой коржик!

И, все еще кипя, но уже спокойней, спокойней, без надрыва, спустив пары, высказала свое отношение к Вере:

– Этот ее характер евангелистского свойства: терпение, смирение, прощение! Хорошо, конечно, но до тошноты чувствуешь себя грешным и постоянно виноватым не пойми в чем! А ты у нас другой, настоящий, живой и грешный!

Она еще долго что-то втолковывала ему, рассказывала о том, что такое истинные отношения между мужчиной и женщиной. Степан почти не слушал – смотрел на сестру и тихо радовался, что она такая замечательная у него, что она-то точно со своим Юрой нашла то самое, настоящее, что так хотела для него, своего непутевого старшего братца.

– Эй! – затряс его за плечо Лев Гурьевич. – Думай не думай, Сергеич, от дум ничего не изменится! Подъем! Прибыли, снижаемся!

За месяц, прошедший с исторического дня ухода из ее жизни Степана Больших, Стаська довела себя переживаниями до предела.

Она засыпала, дума о Степане, просыпалась с первой мыслью о нем, жила, работала, встречалась с друзьями, с княгинюшкой, ходила в кино, театры с постоянными думами все о том же предмете ее горькой любви.

Она и во сне о нем думала!

Позвонили из университета, предложили посетить очередные новые курсы повышения квалификации. Она было встрепенулась – может, это ее отвлечет – учеба, экзамены, новые люди, знакомства, но тут же передумала:

«Нет, не хочу!»

У Стаськи и так уже различными дипломами, сертификатами, лицензиями был забит ящик письменного стола.

Это ее личный вид спорта.

Княгинюшка именовала данное Стаськино увлечение не иначе как «Дурь, от чрезмерности ума!»

Станислава окончила иняз, хотя совершенно откровенно не понимала, на кой ляд ей это надо.

– Для диплому! – смеялся дядя Женя над ее возмущениями о необходимости учебы.

Академик!"

"На английском Стаська начала разговаривать одновременно с родным русским. Бабушка преподавала английский в институте, дед владел языком в совершенстве, где и по какой причине он его изучил, Стаська не знала и как-то не спрашивала никогда.

К семнадцати годам Станислава в совершенстве владела и французским, и приступила к немецкому.