Две половинки

И в глубине души даже бравировал перед самим собой отстраненностью от дел жены, подчеркнутым нежеланием в этом участвовать, тайно гордясь некой лестной самоидентификацией – дескать, вот я какой: гордый, в белом, врач-альтруист!

Ну и что, что не платят – я же врач!

Я не могу бросить дело всей жизни и своих больных! Пусть без денег, без необходимых препаратов и аппаратуры, но ведь спасаем! При помощи всяческих ухищрений и такой-то матери – но спасаем, лечим! Удобная поза героя!

Энтузиаст-бессребреник, твою мать!

А ведь голым-босым он не был!

Жена одевала, обувала в дорогущие шмотки, кормила разносолами, деликатесами, извините – икрой красной на завтрак!

Значит, как позу держать перед собой и миром – мы идейные альтруисты, нам не по дороге с разнузданным капитализмом, мы это презираем! А как сыто есть да сладко спать, да в дубленочке на рысьем меху ходить…

Дурак он был в то время! Дурак и лицемер.

Ну, заедало его, как всякого адекватного мужика, что жена карьеру делает, хоть все внутри сопротивлялось назвать это «карьерой», деньги зарабатывает, страшно произнести, во сколько раз больше него, и семью содержит она! Она, а не он!"

"Заедало, что не споткнулась, не сдалась, не прибежала искать утешения и защиты – каяться и плакать, не дала ему возможность проявить мужскую снисходительность, поглаживая по головке, простительно журить:

– Я с самого начала знал, что у тебя ничего не выйдет, но решил, что ты должна попробовать!

И снисходительно думать – ничего! Проживем и на мою зарплату, я теперь снова в доме хозяин.

И мучило, разъедая изнутри то, что он, и на самом деле талантливый врач, горбатясь, как вол на плантациях, получал стыдливые копейки. При этом пытается писать кандидатскую по ночам, его статьями, вырезанными из медицинских журналов, был завален доверху ящик письменного стола, и идеи есть интересные, и опыт, но ему не только не помогают, а всячески мешают защититься.

Вопрос – почему?

Ну, на такие глобальные размышления и психологические откровения с самим собой у него ни времени, ни сил не оставалось.

На работе он был авторитет, последняя инстанция, бог – его любили, уважали, побаивались, а для жены Степан стал пустым местом.

Никчемным мужичонкой.