Древние

Он не сомневался, что мощи крыльев хватит, чтобы раздвинуть туго спеленавшую тело сеть. Не сомневался и в том, что сумеет выхватить закреплённые под этими самыми крыльями кинжалы, но к тому, что произошло дальше, Лёха готов не был.

Металлические перья вспороли прочную сеть, как паутину, а затем что-то треснуло, мерзко хлюпнуло, кто-то охнул, а торжество на лицах эльфов сменилось потрясением.

Бросив быстрый взгляд за спину, Стриж увидел оседающего наземь остроухого. Раскрывшееся крыло вспороло бедолагу от паха до горла.

В следующий миг в стоящего рядом с пленниками эльфа влетела стрела, угодив тому аккурат в глаз.

Удивляться времени уже не оставалось: справившись с замешательством, остроухие дружно бросились на Стрижа. Тот машинально парировал укол копья и, сам того не осознавая, резко развернулся и взмахнул крылом. На лицо брызнуло солёным: одного из нападавших разрезало напополам.

Где-то в стороне свистнуло и ещё один эльф рухнул со стрелой, торчащей из глазницы.

К чести остроухих, они не ударились в панику и не бросились бежать. Может, они и были заносчивыми дикарями, но это не мешало им быть ещё и умелыми воинами.

От стрелы, пущенной точно в щель шлема, Лёха рефлекторно заслонился крылом, одновременно всаживая кинжал в горло другого противника.

Мысль взлететь и просто оставить ушастых с их разбитыми надеждами почему-то не посетила голову Стрижа. Кровь буквально вскипела от жажды действия. Лёхе смертельно надоело бегать, выжидать, осторожничать и проявлять терпение.

А её скопилось много. Очень много.

Крылья превратились в разящие клинки, ставшие продолжением даже не тела или разума, а инстинктов. Крики, стоны, предсмертные хрипы, хруст костей, лязг металла — всё смешалось в чудовищную какофонию. Лёха бил кинжалом, уворачивался от ответных ударов в лицо, кромсал крыльями, с трудом успевая протирать визор от брызг крови.

Не помогало: глаза словно залило багровой пеленой ярости.

Когда Стриж пришёл в себя, то осознал, что стоит посреди кучи изуродованных тел, некоторые из которых ещё подёргивались в агонии. Гнусно смердело свежей кровью, потрохами и дерьмом из распоротых кишок.

Болела распоротая скула, но Лёха совершенно не помнил кто, как и когда успел его достать.

— Вот дерьмо… — просипел он и едва узнал собственный голос.

Во рту ощущался противный медный привкус, но была то своя кровь, или чужая — Стриж не знал.