Я тебя заберу

— Не получится из тебя золотая рыбка.

— Получится такая, какую захотите. Хоть бриллиантовая. Но для начала вы меня накормите. — Марк заговорщицки подмигнул Глебу: — Сырниками!

***За свою материнскую «карьеру» мне, конечно, приходилось готовить завтраки в авральном режиме, но сегодня ставлю абсолютный рекорд. Когда Шаталов с сыном выходят из комнаты, я бегу в душ и уже через пять минут, одетая, причесанная, спешу к плите.

По закону подлости все валится из рук. Вместо красивых творожных кружков получаются какие-то бесформенные кляксы.

Словно проклятие какое-то! С ураганом внутри и снаружи. Сердце от него то затихает, то срывается на барабанную дробь. Взгляд то залипает на моих мужчинах, то в ужасе останавливается на содержимом сковороды.

Не проходила никогда подобных испытаний. Не было ни завтраков, ни обедов, ни ужинов.

Будто в жизни не пробовал ничего вкуснее, Шаталов закидывает в себя сырник за сырником. Как в топку! И, стараясь не отставать от отца, Глеб повторяет каждое его движение.

— Вам хотя бы вкусно? — на третьей порции я прерываю свое молчание.

О совещании сегодня можно забыть. О первом уроке тоже. Остается надеяться, что оно того стоило.

— Мне очень, — тут же отвечает сын. — Скоро лопну.

— У меня даже не спрашивай.

— Ты пробовал мамину картошку? — Брови Глеба второй раз за утро летят вверх.

— В свое время твоя мама жареной картошкой спасла меня от голода! — Мерзавец скалится во все тридцать два, словно не ворчал девять лет назад, что от подобной стряпни у него случится гастрит.

— Круто! — Глаза моего мальчика загораются. — Я тоже очень люблю.

— Ее сложно не любить.

Возможно, это игры воображения или недосып, но последняя фраза кажется такой многозначительной, что становится не по себе.

Боясь выдать глупые эмоции, я с головой окунаюсь в готовку. Изо всех сил изображаю идеальную хозяйку. Только сын, похоже, решил добить обоих родителей.

— А вы теперь… так всегда будете? — робко интересуется он.

— Что именно? — интеллигентно кромсая ножом сырник, спрашивает Марк.