Чернокнижник

 — У Лекса любимое развлечение — выводить из себя окружающих. Он всегда найдет твою самую больную точку и будет давить на нее до тех пор, пока ты не кинешься на него с кулаками. У него просто талант находить чужие уязвимые места.

Я отвесил шутливый поклон.

— И я изумляюсь, как с таким талантом он все еще жив, — продолжил Армон. — И единственное, что можно сделать — это игнорировать его. — Напарник отодвинулся, когда болтанка потекла с его стороны. — Или превратить свои слабости в силу.

— Пока вы оба далеки от такого совершенства, — я подал знак, чтобы мне принесли еще хелля.

Одрианна затихла, о чем-то задумавшись. Через минуту наш стол стараниями прислужницы стал чистым, напарник коротко пересказывал Одри разговор, а я заскучал.

— Думаю, что на рассвете нам стоит покинуть Кайер, — вынес Армон вердикт. — Здесь находиться опасно. Тебе тоже, Анни.

— Но как же… — растерялась Одри. — Здесь мой дом! Я надеялась, что смогу вернуться в него, что все уляжется… Я не хочу никуда ехать!

— Так и решим, — обрадовался я.

 — Мы поедем, а ты оставайся!

Внутри кольнуло болью, и я сжал зубы. Проклятая связь! Я даже попытался убедить себя, что желаю девчонке лишь добра и пекусь о ее благополучии, но ничего не выходило. Я знал, что ей нельзя оставаться в столице, и испытывал боль, предлагая это. Проклятие!

Отвернулся к окну, отвлекаясь разглядыванием улицы. На булыжниках мостовой плясали искры света, отражаясь от камней, словно они были зеркальными. Тишина утра завораживала и умиротворяла, погружая меня в спокойное оцепенение.

Солнечные пятна скакали по мостовой, и мой взгляд устремлялся за ними: от ступеней до порога желтой булочной, от лужи с радужными переливами до блестящего обода тележного колеса, от колеса до стекол на часовой башне с замершей стрелкой…

— Тихо как, — задумчиво протянул я. Улица уходила вниз, с горки, и вся лежала, как стрела — четкая, блестящая, гладкая…"

"— Тихо? — переспросил Армон, отвлекшись от Одрианны, бросил быстрый взгляд в окно.

И вдруг вскочил, оскалившись, и открытой ладонью хлопнул меня по лицу. Не слишком сильно, но в голове загудело, а негодование на миг выжгло сонное оцепенение, и я увидел улицу — настоящую. Грязные повозки, спешащих торговок с корзинами, снующих мальчишек и орущих зазывал. Жижу на обочинах, сточные канавы и орущих возниц, что не могли разъехаться на узкой улице. Кайер уже проснулся, и жизнь в нем кипела, смеялась, орала и воняла. Все, как всегда.