Бесспорное правосудие

Может, если она позволит кормить себя, в нем проснется жалость. Но он по-прежнему молчал. Когда свечи догорели, Эш забрался в спальный мешок, и вскоре Октавия услышала его ровное дыхание. В течение первого часа он беспокойно ворочался, что-то бормотал и один раз громко крикнул. Несколько раз за эту, казалось, бесконечную ночь она ненадолго проваливалась в сон. Но холод и боль в руках будили ее, и тогда она лежала и тихо плакала. Ей будто снова было восемь лет, когда она, проводя первую ночь в частной школе, плакала, скучая по матери.

Эти безмолвные рыдания удивительным образом успокаивали.

Октавия проснулась с первыми лучами солнца. Первое, что она почувствовала, был страшный холод, мокрые брюки облепили ноги, стянутые руки болели. Эш уже встал. Он зажег свечу, и, когда склонился над ней, пламя на мгновение осветило его лицо – суровое и решительное, которое, ей казалось, она любила. На долю секунды в призрачном свете свечи это лицо вдруг обрело скорбное выражение.

Он по-прежнему молчал.

Октавия нечленораздельно произнесла сквозь рыдания:

– Пожалуйста, разожги камин, Эш. Пожалуйста. Я совсем замерзла.

Он ничего не ответил. Только зажег еще одну свечу, потом третью и, привалившись к стене, смотрел на огонь. Прошла минута, другая…"

"– Пожалуйста, Эш. Мне очень холодно, – взмолилась она, и в ее голосе опять послышались рыдания.

Эш встал. Октавия смотрела, как он подошел к полке и стал срывать с банок этикетки, затем смял их и положил в камин.

Потом вышел наружу. Она слышала, как он бродит среди кустов. Вскоре он вернулся с охапкой веток, сухих листьев и крупных сучьев. Подойдя к тому, что раньше было окном, потянул за край гнилой рамы. Дерево треснуло и отвалилось. После этого направился к камину и стал методично и заботливо разводить огонь, как, должно быть, делал, когда впервые появился здесь с Коли. Эш обложил бумагу мелкими веточками, потом построил пирамидку из коры и прочного сушняка. И наконец, зажег спичку – бумага вспыхнула, и огонь охватил ветки. Дым пополз по комнате, наполнив ее душистым осенним ароматом, а затем ушел в трубу, словно был живым и рвался наружу. Потрескивание и шипение горящего дерева воцарились в хижине. Кусок рамы Эш положил сверху, и она тоже запылала. Восхитительное тепло было как обещание жизни, и Октавия, превозмогая боль, потянулась к нему, ощутив его благодать на своих щеках.