Во власти (не)любви

— Не бойся, операцию проведем под местной анестезией — будешь чувствовать все, что он делает, но больно не будет. Может, только немного неприятно, — с леденящим душу добродушием сказала Магда. — Эскулап Круль вырежет твой клитор и малые половые губы, а потом очень красиво сошьет большие половые губы — получится как будто цветочек, через который ты сможешь только мочиться. Мужчина туда уже не войдет, а ты больше не получишь низменное, запретное удовольствие. О, моя девочка, ты станешь верной, покорной и неразвратной служанкой, горячей поборницей милосердного режима, который вывел тебя на истинный путь, очистил душу и тело.

Как же дико, святые, спуститесь с небес, как дико ее сейчас изувечат! Все ничто по сравнению с тем, что отныне Джин станет калекой. Отрезанную руку или ногу можно заменить протезом, это ужасно, однако все-таки можно было бы пережить.

Джин уже не брыкалась, не мычала, а просто захлебывалась слезами, глазами умоляя их остановиться и из последних сил надеясь, что они просто ее пугают.

Но Круль, про помощи подножной педали подкрутил кресло вбок и освободив доступ к спине девушки, при помощи небольшого шприца что-то ввел ей в позвоночник. Когда он вернул кресло в прежнее положение, ниже пояса Джин своего тела уже не чувствовала.

Это были отвратительные ощущения, как будто ее разрубили на две части. Круль деловито натянул белые латексные перчатки и взялся за скальпель, как вдруг дверь операционной распахнулась, и на пороге показался Вацлав Кнедл."

"Был он в длинном черном пальто с поднятым воротником, накинутом поверх черного костюма-тройки с галстуком, и этот глубокий черный в этой невыносимо белой комнате увиделся Джин благословенным цветом спасения.

— Немедленно прекратите то, что здесь происходит, — глядя на пестунью Магду, проговорил Вацлав, остановившись около порога.

И едва Кнедл ступил в комнату, атмосфера здесь неуловимо поменялась. Это была уже его атмосфера — человека, который полностью владеет ситуацией.

— Разрешение на обрезание сбежавшей чернавке было получено от самого верховного комиссара Пия, — отозвалась пестунья с искренним возмущением.