#8-Дань Псам

Догола обчистил.

Тизерра вытаращилась. - Ох, муженек…

- Знаю, знаю. Я гений. А теперь насчет чар - он как можно быстрее призовет магов, чтобы вынюхать, где оказалось награбленное.

- Да, Торвальд, я сама просекла. Ты знаешь, где тайная яма. Кидай мешок туда, если не против, а я займусь подготовкой.

Но Торвальд не сдвинулся с места. - Все еще любишь? - спросил он.

Тизерра повернулась и взглянула ему в глаза: - Всегда, дурачок. Давай шевелись.

***

Сия ночь Даруджистана - слава непреходящая! Но уже шевелится заря, и свет разметывает синие огни бессонного города.

Видите, как гуляки бредут в свои кровати или в кровати новонайденных подруг, а может, в чужие кровати - что нам до происхождения любви? Что означают эти нити дружбы, столь длинные и запутанные?

Что нам до тягот жизни, когда солнце сияет в небе и чайки взлетают над гаванью, когда крабы спешат нырнуть в глубокие, темные воды? Не каждая тропа истоптана, дражайшие друзья, не каждая дорожка вымощена камнями или размечена путевыми знаками.

Опустите глаза на манер вора, который больше не вор - он с глубочайшим сочувствием смотрит вниз, на лицо старого друга, спящего в маленьком номере верхнего этажа “Гостиницы Феникса”, поглядывая также на достойного Советника, храпящего на вон том кресле. В соседней комнатенке сидит ассасин, который, возможно, уже не ассасин, глаза его затуманены болью, а разум обдумывает множество вещей, и ход его мыслей - для кого-то, сумевшего проникнуть в темноту ума - покажется загадочным и неожиданным. "

"А где-то в другом месте брошенный матерью ребенок дергается, преследуемый во сне мерзкой харей, к которой прилепилось нелепое имечко Цап.

Вот двое стражей бегут - сердца колотятся в груди - от ворот особняка, и надрывно бренчит колокол, ибо злодей лишился злодейски скопленного состояния. Сей факт впился в него наподобие зубастых щипцов палача, ведь злодеи процветают, лишь погрузившись в источник силы, а когда кровавые деньги пропали, пропадает и сила.

Человек без пальцев идет домой, получив божье благословение, и кровь уже запеклась на костяшках; а жена его спит без сновидений с лицом столь добрым, что самый несентиментальный скульптор зарыдал бы от зависти.

На улочке, не достойной иного упоминания, стоит вол и думает, чего бы пожевать.