Женщины Цезаря

Он бежал так быстро, что Фавоний не поспевал за ним.

Катон ворвался в дом Бибула. Тот сидел в перистиле – один глаз устремлен на небо, другой косит на посетителей, Метелла Сципиона, Луция Агенобарба и Гая Пизона.

– Как ты посмел, Бибул?! – рявкнул Катон.

Все четверо как один повернулись к вошедшему, разинув рот.

– Что я «посмел»? – удивленно спросил Бибул.

– Убить Веттия!

– Что?!

– Цезарь послал в Лаутумию, чтобы привести Веттия на ростру, а тот уже мертвый. Задушен, Бибул! Зачем? Зачем ты это сделал? Я никогда не согласился бы на убийство, и ты знал, что я никогда не согласился бы на такое! Политическая интрига – это одно, особенно когда она нацелена на такую собаку, как Цезарь! Но убийство беззащитного – это достойно презрения!

Бибул слушал с таким видом, словно вот-вот лишится сознания.

– Катон, Катон! Неужели ты так плохо меня знаешь? Для чего мне убивать беднягу Веттия? Если я не убил Цезаря, зачем мне вообще убивать кого-либо?

Гнев в серых глазах погас.

– Так это не ты?

– Конечно не я. Я согласен с тобой. Всегда был и всегда буду. Убийство – это омерзительно.

Остальные трое постепенно отходили от шока. Метелл Сципион и Агенобарб собрались вокруг Катона и Бибула, а Гай Пизон откинулся в своем кресле и закрыл глаза.

– А Веттий действительно мертв? – спросил Метелл Сципион.

– Так сказали ликторы Цезаря. Я поверил им.

– Кто? – спросил Агенобарб. – Зачем?

Катон направился к столу, где стояли вино и несколько кубков, и налил себе.

– А я ведь и правда думал, что это ты, Марк Кальпурний, – сказал он и поднес кубок ко рту. – Извини. Я должен был знать, что это не ты.

– Мы знаем, что это не мы, – сказал Агенобарб. – Тогда кто?

– Наверняка Цезарь, – процедил Бибул.

– Для чего ему это? – спросил хмурый Метелл Сципион.

– Даже я не могу тебе этого сказать, Сципион, – ответил Бибул.

Тут его взгляд упал на Гая Пизона, единственного, кто продолжал сидеть. Ужас охватил его. Он шумно перевел дух.

– Пизон! – вдруг вскрикнул он. – Пизон, не может быть, чтобы это сделал ты!

Налитые кровью, глубоко сидящие глаза Гая Пизона презрительно блеснули.

– Бибул, не будь ребенком, – устало проговорил он.