Женщины Цезаря

А потом мы возвращаемся домой и даем за все ответ – народу, сенату, казне. Для чего, если мы можем получать намного больше, сидя здесь, в Риме?

– Лично я делаю много денег именно здесь, в Риме.

– Но ты не даешь в долг под проценты.

– Я – Лициний Красс!

– Вот именно.

– Ты одет в дорогу, – сменил тему Красс. – Это значит, что ты уезжаешь?

– Не дальше Марсова поля. Как только я приму наместнический империй, мои кредиторы ничего не смогут со мной поделать. Завтра утром Пизон получит мое жалованье и принесет его мне.

– И когда он снова увидится с твоими кредиторами?

– Послезавтра, в полдень.

– Хорошо. Когда придут ростовщики, я буду у его трибунала. И не казнись так, Цезарь. Они получат очень мало моих денег, если вообще получат. Я выступлю гарантом любой суммы, какую назовет Пизон. Имея в качестве твоего гаранта Марка Лициния Красса, они будут вынуждены ждать.

– Тогда я ухожу успокоенный. Я очень благодарен тебе.

– Не думай об этом. Может быть, настанет день, и мне потребуется твоя помощь.

Красс встал и проводил Цезаря до самого выхода, освещая путь лампой.

– Как ты добрался сюда в такой темноте? – спросил он.

– Даже на самой темной лестничной площадке достаточно светло.

– Это затрудняет дело.

– Что?

– Видишь ли, – невозмутимо ответил невозмутимый человек, – я подумал, что в тот день, когда ты сделаешься консулом во второй раз, я на самом людном месте поставлю твою статую. Я собирался просить скульптора изваять зверя, у которого будет что-то от льва, от волка, от угря, от горностая, от феникса.

Поскольку никто внутри Сервиевой стены не держал конюшен, Цезарь отправился пешком. Ростовщикам и в голову не пришло проследить за таким маршрутом. Он поднялся по улице Патрициев на улицу Гранатового дерева, повернул на Длинную улицу и вышел из города через Коллинские ворота. Далее он перевалил вершину Пинция, где в хорошую погоду несколько прирученных диких животных развлекали детей, и спустился к временному жилищу Помпея.

Вечно выходит так, что его отъезды в провинцию не бывают нормальными, спокойными, подумал Цезарь с легкой усмешкой. В последнее время Дальняя Испания у него ассоциировалась с горем: тетя Юлия, Циннилла.