Женщины Цезаря

Он не станет возражать против компании теперь, когда ему приходится сидеть на голодном пайке.

– Значит, это не ты был с Муцией Терцией?

– Мама! Сколько раз я ездил в Пицен? Ищи пиценца – и ты угадаешь.

– Тит Лабиен? О боги!

– А ты быстро сообразила! – Он взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. – Позаботься о себе, пожалуйста.

Перелезть через стену Цезарю было легче, чем Луцию Пизону или Публию Клодию. Аврелия поглядела, как ее сын спасается бегством, потом повернулась и ушла. Было холодно.

Да, было холодно, но Марк Лициний Красс находился именно там, где Цезарь и предполагал: в своей конторе за Рынком деликатесов.

– Ты заработал каждый свой сестерций, – сказал ему Цезарь, входя в просторную комнату так бесшумно, что Красс подскочил от неожиданности.

– Как ты вошел?

– Точно такой же вопрос я задал Луцию Пизону сегодня вечером. Он перелез через стену моего перистиля.

– Луций Пизон перелез через стену твоего перистиля?

– Чтобы надуть судебных приставов, которые следят за моим домом. Те мои кредиторы, которые не были рекомендованы тобой или моим другом из Гадеса Бальбом, явились в трибунал Пизона с претензией на мое наместническое жалованье.

Красс откинулся на спинку стула и протер глаза.

– Твоя удача действительно феноменальна, Гай. Ты получаешь именно ту провинцию, какую хотел. И твои кредиторы обращаются именно к твоему кузену.

– Если честно, я не знаю.

– Ты должен знать!

– Я забыл спросить об этом у Пизона.

– В этом ты весь! Если бы ты был другим, я бы бросил тебя в Тибр как худшего человека в мире. Но я нутром чую, что ты будешь богаче Помпея. С какой бы высоты ты ни падал, ты каждый раз приземляешься на ноги.

– Должно быть, больше пяти миллионов, потому что они просили все жалованье целиком.

– Двадцать миллионов, – тут же сказал Красс.

– Объясни.

– Четвертая часть от двадцати миллионов – неплохая прибыль, поскольку за три года у тебя набежал сложный процент.

"– Мы с тобой, Марк, занимаемся не своим делом! – засмеялся Цезарь. – Нам приходится плыть на кораблях, шагать сотни миль по пыльным дорогам, размахивать перед дикарями нашими орлами и мечами… Мы прижимаем местных плутократов крепче, чем ребенок – щенка. Мы делаемся невыносимыми для людей, которые, по идее, должны при нас процветать.