Женщины Цезаря

Поэтому фасции – а они были одними из самых почитаемых предметов в Риме – с большими церемониями сжигали и заменяли новыми пучками. Таким образом, Фабию не пришлось выбирать самый крепкий из прутьев. Он просто взял первый попавшийся под его дрожавшую руку и медленно поднялся.

– Держите его, – обратился Цезарь к двум ликторам, указывая на Веттия, – и снимите с него тогу.

– По какому месту бить? Сколько ударов? – с волнением прошептал Фабий.

Цезарь сделал вид, что не слышит:

– Поскольку этот человек – римский гражданин, я не унижу его, сняв с него тунику или задрав ее.

Он вырвал письмо из ослабевших рук Веттия, быстро пробежал его глазами, потом прошел к краю трибунала и протянул письмо Силану, который в этот день заменял Мурену (и очень жалел, что тоже не сослался на безумную головную боль).

– Старший консул, отдаю тебе это свидетельство, чтобы ты прочитал его.

Порка проходила под вскрикивания и подпрыгивания Веттия. Старшему ликтору Фабию очень нравился Цезарь – еще с тех дней, когда он служил ему как курульному эдилу, а потом как судье в суде по делам об убийствах. Старший ликтор думал, что знает Цезаря. Но сегодня он узнал его лучше. Поэтому удары наносил на совесть.

Пока продолжалась порка, Цезарь спустился с возвышения и прошел в задние ряды толпы, где в оцепенении стояли простые люди. Он коснулся правого плеча каждого, кто был одет в поношенные или домотканые тоги – а таковых Цезарь насчитал человек двадцать, – и сказал им, чтобы они прошли к трибуналу и ждали его внизу.

Порка закончилась. Веттий стоял, пританцовывая и посапывая от боли. Синяки покрывали не только его икры, но и его самолюбие. Очень многие из свидетелей порки знали Веттия и исступленно поощряли Фабия.

– Слыхал я, что Луций Веттий любит хорошую мебель! – сказал Цезарь. – Порка прутом быстро забывается, не оставляя следов. Но Луций Веттий должен запомнить сегодняшний день надолго! Поэтому я приказал конфисковать часть его имущества. Те двадцать квиритов, чьего плеча я коснулся, пройдут с Луцием Веттием до его дома и выберут себе по одному предмету мебели. Больше ничего не трогать – ни рабов, ни посуды, ни позолоты, ни скульптур.