Запрещенные слова. Том первый

Я искренне говорю, что она и есть красотка.

— Давай теперь я тебя! — настаивает Наташа. — У меня руки из жопы, конечно, но я постараюсь.

— Ой, нет-нет-нет, — отмахиваюсь. — У меня на лице написана бессонница.

Натка предпринимает еще пару попыток меня уговорить, но зная мою «любовь» к себяшкам, смиряется. А я правда терпеть не могу фотографироваться, а тем более — выставлять где-то свои фото. На моей странице они были сто лет назад. А вот выставить в сторис руку с чашкой или себя в спортзале, закрывшись телефоном — иногда бывает.

Наташу внезапно «подрезает» какая-то ее приятельница. И пока они энергично обмениваются «всеми новостями за минуту», я отхожу, чтобы не чувствовать неловкости.

Сворачиваю в боковую галерею. Слышу громкий, без тени стеснения, женский смех и машинально поворачиваюсь на звук.

Вмиг замерзаю на месте.

Сначала я вижу его со спины. Узнаю сразу, по походке, по тому, как он держит плечи. Только потом вижу другие «отличительные черты» — бритый под ежик затылок и виски, длинный хвост русых волос, покрытые татуировками тыльные стороны ладоней.

Во рту моментально воскресает вкус соли и лайма.

Тепло стального шарика у меня на языке.

«Потекла, Би?» — его голосом.

Дубровский.

В унисон моим мыслями — поворачивается на сто восемьдесят градусов.

Он в джинсах с рваными прорезями, совсем не по сезону, но в них его ноги выглядят просто адски мускулистыми и невероятно длинными.

В тяжелых ботинках.

В расхлябанном сером свитере с вырезом, как будто нарочно растянутым так широко, чтобы выглядывали крепкие ключицы и края грудных мышц, тоже покрытые татуировками.

В одной руке держит кожаную куртку.

Под другой — красавицу-брюнетку. Ту самую, с которой я его уже видела. Сегодня она в узком лонге и в очень короткой плиссированной юбке. В «Конверсах», но ее ноги все равно абсолютно бесконечные и идеальные. Она говорит что-то, поворачивает к нему голову, улыбается. И так легко обнимает Славу за талию, будто делает это постоянно.

Мое сердце немилосердно шарашит в груди.

Накрывает жаром, потом холодом, потом снова жаром.

«Он тебе никакой не Слава!» — орет моя униженная им внутренняя девочка.

Дубровский чуть наклоняется к своей девушке, что-то говорит, она в ответ издает еще одну порцию заливистого смеха. Она даже это делает идеально.