Забудь обо мне

Цепляется за меня так сильно, что царапает даже сквозь плотную ткань толстовки.

— Я даже слышать ничего не хочу о вас, понятно?! — выдвигает ультиматум Таня. — Марк, тебе лучше вернуться к жене и перестать изображать Казанову. Возраст уже не тот. А ты все…

— Тань, со всем уважением — но это ни хрена не твое дело. Я тебе не мальчик, указывать и грозить пальцем. Алиску я забираю.

— Забираешь совсем-совсем? — доверчиво хнычет мой испуганный Заяц.

— Абсолютно со всеми твоими заебами.

И хрен куда-то отпущу.

Глава семьдесят пятая: Сумасшедшая

Я знала, что разговор с родителями легко не пройдет.

После всех маминых предупреждений, после того спектакля, который Мила устроила у нас на кухне.

После моих обещаний не лезть в чужую семью, которые я опрометчиво давала слишком часто и слишком честно.

С шестнадцатилетней разницей в возрасте.

Было бы странно, если бы родители с распростертыми объятиями встретили нашу с Бармаглотом «связь».

Так что мамина пощечина на моей щеке — это заслуженный «орден за сучность».

Даже если мне хочется плакать от обиды.

— Ты чем думал? — подступается папа, напирая на Миллера с тем самым выражением лица, которое я видела всего пару раз в жизни. И запомнила, как что-то гораздо страшнее бабайки под кроватью. — Миллер, блядь, тебе же на пятый десяток повернуло! Пятьдесят, блядь, лет!

— Я не уверен, что доживу, — иронично усмехается Бармаглот.

И на всякий случай задвигает меня себе за спину.

— Тогда какого хера?! — взрывается отец.

— Тебя это не касается, Вовка. Это наше с Алисой решение.

Вообще-то ничего такого мы не решали.

Я просто спросила, все ли у нас теперь «по-взрослому» и не откажется ли он от своего обещания.

Ну и вот так мы оказались в доме моих родителей, посреди урагана их справедливого негодования.

— И как надолго все… это? — Мама делает неопределенный жест рукой. — Пока кому-то не надоест корчить верность? Или пока одна ветреная голова не поймет, что разницу в возрасте нельзя прикрыть фиговым листком?

Ветреная голова — это обо мне.

Даже обидно, что собственная мать, от которой я никогда ничего не скрывала — за исключением Бармаглота — не помнит, что в моей жизни никогда не было ровесников. Что всем моим мужикам было за тридцать. И что им было за тридцать именно потому что меня привлекала разница в возрасте и моральная зрелость, которой у ровесников просто не было.