Хочу тебя любить

На вопросы и суетливое мельтешение Курочкина не реагирую. Не способен. Гасит меня изнутри так, что дышать не могу. Все системы подрывает.

Выскакивая на улицу, благодаря морозу, ненадолго прихожу в себя. Отрезвляет и ощутимо сотрясает. Но через мгновение организм справляется, разгоняя быстрее кровь. Не просто терморегуляцию выравнивает. Снова топит на максимум так, что кожа горит, и тело устойчивость теряет. Меня порядком так шатает. Взгляд кровью заливает. Сознание непрерывно и оглушающе бурно мотает какие-то воспоминания, обрывки мыслей, новые, сырые, скоропалительные решения.

Ноги исполнительно несут в нужном направлении. Ни очередная непогода, ни километры не помеха, когда собственная кровь – та самая биологическая жидкость, полная ненавистных генов – обращается в яд. Он и гонит домой. По пути еще не осознаю, что собираюсь сотворить. Безусловно, не просто в дьявольскую рожу отца взглянуть. Знаю ведь, что ничего это не изменит. Никогда он не попустит свое долбанутое желание управлять моей жизнью.

Дверь с грохотом влетает в стену. Угрожающе звенит зеркало. Тяжелые шаги гулко проносят меня по глянцевому полу.

Застаю отца с мачехой в гостиной у гребаной елки – искусственного дерева, которое знакомо мне с детства. В одиннадцать лет от удара отца я влетел в колючие ветки и, перебив треть уродских украшений, свалил всю громадную конструкцию на пол.

Сейчас мне хочется повторить что-то подобное намеренно. Только уже обратным храпом – швырануть в долбаное дерево отца.

– Какого ебаного черта тебе снова от меня надо? – выдаю ором. – Чё ты постоянно лезешь ко мне? Какие у тебя опять проблемы? Какое имеешь ко мне отношение сейчас? Старик не угодил? Я свалю, конечно, чтобы не подставлять, – киваю, больше самому себе.

– Наконец, ты это понял, – высекает человек, которого я когда-то называл отцом.

– Ренат… – блеет испуганно мачеха.

– Ушла! – резко рявкает этот урод.

Подкрепляя требование взглядом, демонстративно отставляет бокал с вином на стол. Валентину Николаевну, естественно, как ветром сдувает.

– А ты что думал, сосунок? – горланит папаша, едва остаемся одни.