Хочу тебя любить

Ну, или каким-то чертовым образом получил то, о чем долго-долго мечтал ­– мотнул время назад.

Она такая же.

Боже, хвала тебе… После всего, что произошло, она точно такая же. Даже родинки все, блядь, на месте. Может, я сошел с ума? Это, мать вашу, более вероятно, чем первые две теории.

Думал, что за долбаные шесть месяцев окреп физически и морально. Но, вот же открытие, никуда не делась эта поджигающая душу хрень.

– Поговорить с тобой хочу. Давай спустимся на парковку.

– Поговорить хочешь? А я не хочу, – дыхание Вари срывается.

Помню про ее сердце. Помню. Но в это мгновение и мое рвется на чертовы куски. Потому как то, что она заявляет – хуже ненависти. Забыла? Что значит – забыла?

– Все забыла? – рублю приглушенно, но сердито. И следом же хрипло выдаю: – А я – нет.

Припечатываю взглядом и тут же торможу себя. Прикрываю веки, чтобы перекипеть.

Резко вскидываю взгляд. Смотрю Варе в глаза. И наше дыхание одновременно срывается.

– Ты мне должна.

Не соображаю, что творю. Мозги отрубает, когда вдруг без всяких предпосылок задвигаю эту дичь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мне нельзя ее трогать. Нельзя. Я это понимаю. Но уже не могу остановиться.

Внутри все полыхает. Болит сердце. Одуряюще и безнадежно.

– В каком смысле? О чем ты? – теряется Варя.

Я сцепляю зубы. Шумно вдыхаю. Надсадно выдыхаю.

Думаю. Раскидываю мысли. Сражаюсь.

И добиваю:

– Я использовал только четыре дня из тридцати трех, – напоминаю наш старый дурацкий спор. – Ты мне должна еще двадцать девять дней. Вместе.

Пока Любомирова распахивает рот и ошарашенно смотрит, я, как последний идиот, сам себе впариваю, что использую их в благородных целях.

Я и благородство. Черти в аду покатываются со смеху.

– Ты прикалываешься?! Я рядом с тобой и пяти минут быть не желаю!

Прежде чем признаю себе, почему это заявление настолько злит меня, жестко выдыхаю:"

"– Нет, не прикалываюсь. Предельно серьезен. Ты сама все это тогда придумала. Слово свое держишь? Ну? – напираю, потому что она молчит.