Вся правда, вся ложь

Он взял бутылку, посмотрел на нас с сомнением, потянулся к рюмке, но вдруг передумал и выпил остатки водки прямо из горлышка. Наблюдая за его веселым бульканьем, я поняла, что такое ему не в диковинку. Он захрустел огурцом, блаженно прикрыв глазки, а Берсеньев сказал:

— Выметаемся. Не то нашего страдальца развезет, и его отсюда на руках выносить придется.

— Развезет, — усмехнулся он. — Это с бутылки-то? С бутылки я только стартую…

— Смотри, как бы к финишу не прийти слишком рано, — усмехнулся Сергей Львович.

Мы направились к двери, но Леха продолжал сидеть, поглядывая на нас с хитрецой.

— Ты на своих двоих пойдешь, — поинтересовался Берсеньев, — или с чужой помощью и вперед ногами?

— Мужик, а, мужик, — позвал Леха. — А если я чего важное вспомню, дашь еще три тысячи?

— А это смотря что вспомнишь.

— Хахаля ее Андрюхой звали. Точняк. Андреем она его назвала. А еще сволочью. Так и сказала: мол, сволочь, вот кто. Но у нее, считай, почти все мужики либо козлы, либо сволочи, так что, может, и этот не хуже других.

— Денег не дам, — кивнул Берсеньев, подхватил захмелевшего Леху за шиворот и заставил подняться. — Деньги и золото, — напомнил сурово.

То ли бормоча под нос ругательства, то ли обиженно фыркая, Леха положил золото в шкатулку, которая стояла на туалетном столике в спальне, вернулся в гостиную и сунул руку в щель между подлокотником кресла и сиденьем.

Дверь открыла женщина лет сорока, взглянула на Леху с неудовольствием, собралась высказаться на его счет, но, заметив нас, только кивнула.

— Полина, ключ Верке передай, — сказал Леха, ключ она взяла и спросила сердито:

— Ты когда пить завяжешь? Морда распухла так, что глаз не видно… — Она вновь перевела взгляд и задержала его на Берсеньеве.

— Полина, — произнес наш сердцеед, голос звучал ласково, чарующе, не голос, а бальзам на нежную женскую душу. — Ключ следует вернуть Вере и ни в коем случае не отдавать Алексею, даже если он вас очень об этом попросит.

— Не беспокойтесь, — грозный рык перешел в ласковое мурлыканье.