Всерьез (ЛП)

И готовлюсь. И как бы слишком поздно понимаю, что даже если он не всерьез, а просто отмахнется, чтобы я ушел, то по моему глупому сердцу это все равно жахнет кувалдой. А потом думаю, что, может, он и прав. Может, мне еще слишком девятнадцать для такого. Потому что тут вам не игрушки, тут большое и настоящее, и я, наверное, расшибусь вдребезги об эту настоящесть.

— Не могу понять, — шепчет он, — соблазняют меня или дубиной по голове и в пещеру.

— А вдруг тебе немного и того, и другого хочется?

От этого он опять краснеет, и я вижу, как румянец сползает, что ли, вниз по его оголенной шее.

И его член, который, кажется, очень даже соблазнился.

У него… не то чтобы перехватывает дыхание, но неконтролируемый выдох говорит мне, какое Лори совершает над собой усилие.

Весь этот контроль. И он разрешает мне развязать себя, как бант.

Боже мой. Не мужчина, а идеал. Настоящий, блин, идеал.

— Это ж, ну, классика, — говорю я ему.

Сидя верхом, я возвышаюсь над ним, так что ему приходится запрокинуть назад голову, чтобы посмотреть на меня.

— Что?

— Риторический подход.

Он пытается рассмеяться, получается нервно.

— Не думаю, что люди, как правило, сдают свою добродетель перед лицом рационального аргумента.

— Да ладно, в семнадцатом веке только так и делали, не знал? Есть целая ветвь, ну, не любовной, а сношальной поэзии, что ли, которая вся про то, как убедить бабу тебе отдаться, потому что… и далее по списку, от «все однажды умрем, так почему бы и нет» до «нас укусила одна и та же блоха, так что нам теперь все равно крышка».

Он вроде как молчит, но тело подо мной звучит, и еще как. Громогласно. Улыбаюсь ему.

— Вот мое любимое:

Нет, больше чем женаты ты и я.

И ложе нам, и храм блоха сия.

Нас связывают крепче алтаря

Живые стены цвета янтаря.[6]

Разве не круче, чем: «Глаза, словно солнца, губы, словно вишни»?

Его ладони ложатся мне на щеки.

«Поцелуй, поцелуй же меня».

Проходит, прихрамывая, вечность.