Я умер вчера

Интересно, почему? Сколько раз бывало, когда я специально рассказывала ему то, в чем не могла разобраться, и он всегда мне помогал. У него совершенно другой взгляд на вещи, и иногда это бывает очень полезным. Так почему же я не могу поделиться с ним тем, в чем сама не разобралась? Ответа нет. Но только я точно знаю, что не могу».

Настя еще долго сидела на кухне, не в силах двинуться с места, встать, пойти в комнату, постелить постель и лечь. В голове стучала только одна мысль: она обидела Алексея, и он ушел. Она во всем виновата, ей не нужно было вообще выходить замуж, ни за Лешу, ни за кого бы то ни было другого, она не приспособлена к совместному существованию с другим человеком.

Около половины третьего ночи она наконец доползла до дивана и упала на него, не раздеваясь и не доставая постельное белье. Натянула на себя теплый клетчатый плед, уткнулась лицом в подушку и снова заплакала.

* * *В половине шестого утра она с трудом продрала глаза и вяло полезла под душ. Идти на встречу с Заточным не хотелось смертельно, но придется. Отказать ему Настя не могла. Она выпила подряд две чашки кофе, но вкуса почти не почувствовала. Налила из стоящего в холодильнике пакета апельсиновый сок и выпила залпом полстакана, но сок показался ей пресным и тепловатым, хотя этого никак не могло быть: пакет стоял в холодильнике как минимум три дня.

Ровно в семь Настя вышла из поезда на станции «Измайловская», с недоумением пытаясь ответить на вопрос, что она здесь делает и почему не сказала вчера Максиму, что не может встретиться с Заточным.

– Доброе утро, – весело поздоровался он. – Прошу извинить за то, что потревожил в неурочное время, но в воскресенье меня в Москве не будет, я сегодня вечером снова улетаю.

– Ничего, – мрачно ответила Настя, – гулять полезно. Так, во всяком случае, считает мой муж.

– А почему такой траур в голосе? Неприятности?

Неприятности. «Как будто он не знает, – с досадой подумала Настя. – Сам же подставил меня, а теперь удивляется. Господи, я должна ненавидеть его, а я послушно бегу в парк по первому его свистку. Он же все знал, он не мог не понимать, каково мне, но молчал, предоставив мне самостоятельно барахтаться в этом кошмаре.