Все лгут

Черстин глухо похрапывает рядом со мной. Звук затихает и вновь нарастает в такт ее дыханию. Ее сильные, еще блестящие от пота руки покоятся поверх одеяла.

Я легонько трясу ее.

– М-м? – сопит она, плотнее закутываясь в одеяло.

– Мне завтра рано вставать.

Не отвечает.

– Эй, Черстин?

– М-м-м.

– Мне нужно рано вставать.

Она медленно приподнимается на одной руке.

– Хорошо, хорошо.

– Ты очень красива, – говорю я, наблюдая, как она выбирается из постели.

– Благодарю, – отвечает Черстин и принимается одеваться.

– Увидимся через недельку? – интересуется она, облизывая губы.

На ее щеке я угадываю следы красной помады.

– С удовольствием, – соглашаюсь я.

– Ты знаешь, где меня найти, – говорит Черстин и, прежде чем уйти, посылает мне улыбку.

* * *Вот это и есть моя жизнь.

Кому-то, возможно, она покажется жалкой и убогой, но другой у меня нет.

Я хожу на работу, делаю что должен, и даже больше. Я хороший полицейский. Когда работа заканчивается, я возвращаюсь домой, в пустоту маленькой квартирки в северном предместье Стокгольма.

Не стоит меня жалеть, я достоин жалости не больше других.

Спросите меня, уж я-то знаю.

Я здоров – во всяком случае, по большей части. Я трудоспособен. У меня есть друзья, есть женщины, которые более чем охотно дарят мне свое тепло. Но я так и не понял своего места в том, что называется жизнью.

«В чем же, в самом деле, смысл всего этого? – задаюсь я вопросом. – Какое наследие я оставлю после себя?»

Я представляю надгробие из полированного гранита, без всяких финтифлюшек и позолоты.

Здесь покоится Гуннар Вийк – его носило по жизни без всякой цели и смысла, но он был любим женщиной, которая сама жаждала любви.

Когда мои мысли упираются в этот холодный гранит, без финтифлюшек и позолоты, я с ними заканчиваю. Довольно с меня этого.

В такие моменты я набираю номер Черстин или Будил. Или еще чей-нибудь.

А потом мне становится немного легче.

27

Пара недель пролетает в отсутствии сколько-нибудь значимых событий. Два раза идет снег: тяжелые, набрякшие от влаги хлопья тут же тают, превращаясь в серо-коричневую слякоть под ногами."

"Однажды вечером меня навещает Будил, и мы трахаемся на кожаном диване, издающем треск и скрип. Как обычно, я выпроваживаю ее незадолго до полуночи.