Все было не так

В это будут лезть! Люди будут требовать решений. И решения будут вынесены. Шикарнейший повод для показательных порок!

— Ты ведь поможешь? — с надеждой смотрю на него.

— Я? — он начинает смеяться. Сначала тихо. Его плечи дёргаются, а рот кривится в оскале, мало напоминающем искреннюю улыбку. Потом смех дяди становится всё громче. Жутковатый, издевательский, злой.

— Я. Помогу. Вам? Смешно, — моментально становится снова серьёзным. — Нет, Ангелина. Пусть твой отец отвечает за эту подставу сам. А Борислава погубили чрезмерные амбиции.

— А я, дядя? Как же я?

Мне действительно страшно остаться без его опеки. А если папу посадят? Тогда ведь и имущество арестуют. Я слышала, что так происходит. И что мне тогда делать? Я ведь ничего не умею. Чем платить за квартиру? На что вообще жить?

Мне начинает казаться, что дядя получает удовольствие от накрывающей меня паники.

Он вздыхает. Присаживается на край тумбочки и трёт ладонями лицо.

— Нет, это ж надо было… — качает он головой. — Пацана опоили. Не противно тебе было, Гелька? Ты же красивая девка у нас выросла. Истинная Соболева. А если бы он сдох в ту ночь в твоей кровати? — говорит прямо как Гордей. — Ты бы начала звонить и ныть: «дядя, спаси»?

— Дядечка, родной, — подхожу к нему, опускаюсь на корточки и заглядываю в глаза.

Дядя долго молчит. Уходит покурить на балкон. Возвращается ко мне со стаканом воды, зажатом в ладони до побелевших пальцев. Выпивает всё залпом и молча кидает стакан в стену. Тот крупными осколками рассыпается по полу.

— Не баловать тебя надо было, а пороть! У тебя десять минут на сборы.

— Спасибо, — хватаю его за руку. Отдёргивает.

— Не радуйся. Я тебя сам накажу. И отца твоего, — повторяет он, — прикрывать не буду. — Ты теперь сидишь как мышка. Никуда не высовываешься и разговариваешь только с теми, с кем я тебе разрешу. Потом работать пойдёшь. Я один пансион для стариков спонсирую. Там всегда руки нужны.