Время действовать

— Кумберленд, — сказал я. — Из министерства ужасов, как написал Грэм Грин.

Густав Далль медленно кивнул.

— Чеки действительны только по завтрашнее утро, — отчетливо произнес он. — Вы должны быть в Лондоне завтра утром, там же и деньги получите. Позднее же чеки недействительны.

Я сидел молча и ждал еще чего-то.

Зверь внимательно обследовал свой билет, чек, гостиничную квитанцию. Потом сложил все бумаги и сунул в конверт. Поманил Эрикссона, который стоял у сервировочного столика возле гриля.

Эрикссон заковылял к нему, переступая усталыми ногами.

— Чего не брать подносилка? — сказал Зверь.

Он был зол, это было слышно по тому, как он коверкал слова.

Эрикссон вернулся к столику и принес серебряное блюдо.

Зверь поднял конверт и опустил его на поднос.

— Эрикссон, — громко позвал я.

Он подошел ко мне. Я скомкал все бумаги в комок и уронил их на поднос.

Мы посидели молча у стола, а потом Зверь встал. Он заботливо задвинул свой стул под стол и отдал легкий поклон Густаву Даллю.

— Спасибо за угощение, — сказал он и улыбнулся: — Факт такой: чтобы так жить, как я живу в Швеция, два других человека в мире должны умирать от голод.

Крупно шагая, он обошел стол и направился к лифту.

— Жду тебя в автобусе, — сказал он, проходя мимо меня.

Когда двери лифта захлопнулись, стало совершенно тихо. Первым нарушил тишину Эрикссон:

— Зажечь камин в библиотеке?

Ответа он не получил.

— Saqueo, — сказал я чуть спустя, — это добыча, которая достается грабителям.

Густав Далль не шевелился.

Я поднял вилку и поковырял в остатках торта.

— Человек рождается для жизни, и это единственное, что у него есть, — сказал я. — И пока он живет, у него только одна работа. Кем бы ты ни был и что бы ни делал, работа у тебя одна. Не играет роли, какая у тебя профессия или образование. Работа только одна.

Густав Далль уставился на меня через стол.

— Эта работа, — сказал я, — состоит в том, чтобы попытаться сделать мир чуть лучше.

Он набычился, но не сказал ничего.

— Лучше, — повторил я. — Лучше для всех. А не только комфортабельнее для себя самого.

Густав Далль сердито откашлялся, но все еще молчал.

— Это единственное, что можно сделать в своей жизни, — сказал я. — И потом можно умереть с улыбкой на устах.

Он сидел не двигаясь. Моя вилка скребла по тарелке, среди крошек торта.