Воровская правда

Свое погоняло вор оправдывал полностью: в юности он окончил музыкальное училище по классу баяна, но, кроме этого, еще играл на гитаре, виолончели и даже на скрипке. Он был мастером переделывать патриотические песни на свой лад, и даже марш «Прощание славянки» в его устах звучал как эротический шлягер. Родился он в интеллигентной семье: отец его был близок к кинематографическим кругам. Возможно, это обстоятельство позволило Маэстро сняться в четырех детских фильмах, в которых он предстал зрителям домашним мальчиком, влюбленным в аквариумных рыбок.

Но через три года после того, как фильмы с его участием вышли на экраны, он был судим за хулиганство. Жизнь его отныне пошла не по пути тех пионеров, что ему довелось сыграть в детстве. В колонии он раскрутился и вместо положенных двух лет отсидел восемь.

Теперь это был авторитетный зэк, хорошо знающий законы зоны.

Третьим подпаханником в команде Варяга был блатной с развеселой озорной кличкой Балда. Веснушчатый, рыжий, с огромным курносым носом, он напоминал простодушного Иванушку-дурачка.

Но каждый лох, покупавшийся на его простоватый вид, в дальнейшем испытывал жестокое разочарование. Балда славился тем, что мог оставить любого умника в дураках. В двух воровских зонах он был смотрящим, а в третьей сумел сучий порядок поменять на черный — воровской. В зону Беспалого он был отправлен на перевоспитание, и подполковник уже не раз грозился засадить Балду в сучий барак. Но тот был далеко не прост, о таких, как он, даже пресс-хата ломает клыки. "

"Варяг не случайно обратился к ворам старым почти забытым словом — «бродяги». Во все времена высшей добродетелью вора считалась не полная мошна, а тощий сидор, в котором, кроме колоды карт, находится разве что иголка с катушкой ниток. Воры всегда были бродягами, для них не существовало ни личной жизни, ни собственных интересов, и только благополучие братвы, ради которой они жили, составляло для них наивысшую ценность. Любая пересылка, любой следственный изолятор, даже суровая крытка являлись для них домом, потому что собственного жилья иметь они не могли.

Варяг не позабыл этого слова, но употреблял его очень редко. Оно было для него такой же святыней, как Тюрьма, порой оно способно было всколыхнуть все глубинное и сентиментальное, что таилось в каждом блатном. Это слово объединяло их в крепкий монолит, заставляло задуматься о воровском законе.

Орех пренебрежительно сощурился:

— Ты нас на понт не бери! Мы не для этого здесь скучковались.