Вдова его величества

Но в отличие от змея дети Дану не признают правил.

– А любить он способен?

Не то чтобы Катарина рассчитывала. Любовь – это, кажется, не так и хорошо. Да и слишком взрослая она, чтобы рассчитывать на ту, которая сказочная, с первого взгляда и до последнего вздоха, с сердцем поющим и пониманием, что иначе и невозможно.

– Способен, – Джио подошла и встала рядом. А Катарина сжалась, почему-то ей категорически не хотелось показывать неготовую еще флейту. – Только эта любовь порой страшнее ненависти. Поэтому… думай, девонька.

Катарина кивнула. Прикусила губу. И повторила вопрос, на который так и не получила ответа:

– Он тебе нравится?

Почему-то прозвучало утверждением. А Джио отступила, смутилась, чего с ней не случалось прежде, даже в тот раз, когда Катарина застала ее в своей кровати с парой любовников. Тогда Джио сказала, что зимой слишком холодно, чтобы рассчитывать, что слабое пламя камина и вправду согреет.

Катарина ей даже завидовала. Она, Катарина, была слишком благоразумна, чтобы сотворить что-то этакое.

– Пойду проверю кое-что… а то ведь… – она погладила стену. – А ты, лапонька, думай.

Катарина кивнула. Думать она не хотела, а вот нефрит, кажется, согревался, и столь стремительно, что это было почти больно. Катарина вытащила флейту и сосредоточилась.

Еще немного, и камень поплывет.

Надо сосредоточиться."

"Забыть о солнце. И плюще. О божьей коровке, что, приземлившись на подоконник, медленно ползла вдоль трещины. О трещине этой.

Или… наоборот, не забывать?

Закрыть глаза. Представить Джио… и огонь, много-много огня, без которого и вправду холодно, и Катарина, побывавшая в Королевской башне, представляет, как мучителен этот холод.

Пальцы закололо. А потом и вовсе опалило знакомой болью, которая прежде заставляла отступить, но сейчас Катарина упрямо поджала губы.

Завтра или послезавтра прибудут солдаты. И тот, кто стоит над ними. И тот, кто стоит за этим человеком, тот, кто прислал Катарину в это поместье, то ли пытаясь ее убить, то ли просто желая показать, до чего непросто жить вне клетки дворца.

Пускай.

Нет, прочь из головы. Это будет завтра, а сегодня… сегодня солнце касается щек Катарины. И губ ее. И она делает глоток согретого воздуха, чтобы выдохнуть его на камень.

И еще. И снова.

Воздух раскаляется, а руки рвет болью. Будто в кипяток опустила. Или в тот самый огонь, что менял флейту. Пусть будет она… хрупкой, как Джио, и столь же прочной.

Чудесной. Завораживающей.