Вдова его величества

– А он верил в гороскопы?

Небо нависало хрустальным куполом, в котором горели искры-звезды. И они были так близки, что, казалось, протяни руку – и сорвешь. Кайден протянул, но не дотянулся.

– Верил. Гороскопы ему обещали долгую жизнь, славные победы и достойного наследника.

Звезды дразнили.

А женщина, головы которой он касался макушкой, тоже руку вытянула:

– Насчет последнего не солгали…

Застрекотали сверчки.

– Какой он?

– Кто?

– Король.

– Который?

– Прошлый. И нынешний.

Наверное, не стоило задавать такие вопросы.

"– Знаешь, все меняется… там я была другой. Совсем-совсем другой. Тихой. Незаметной. Особенно после возвращения. Думалось, что, если я никому не стану мешать, про меня забудут. И на всех смотрела… тоже будто сквозь мутное стекло. Мне казалось, что он другой. Джон… совсем-совсем другой, ничуть не похожий на отца, а теперь я понимаю, что я все это придумала.

– Тебе он был неприятен?

– Кто? Генрих? Пожалуй, да… он казался мне не просто старым.

Катарина вскочила и велела:

– Догоняй! – Она полетела по траве, и венчики ночных цветов тревожно закачались, зазвенели, будто подстегивая Кайдена.

Догоняй-догоняй-догоняй… скорее, пока есть силы.

Лови. А поймав, спрячь, чтобы никто не нашел.

Он и догнал ее, и обнял, прижимая к себе, слыша, как судорожно стучит ее сердце, такое маленькое и горячее. А она рассмеялась и, встав на цыпочки, потянулась к его губам.

Коснулась. И отпрянула.

– Я глупости творю, да?

– Ночь – самое подходящее для того время, – он наклонился и сам дотянулся до нее. Губы Катарины имели вкус меда. И она ответила на поцелуй, неловко, словно стесняясь и себя, и чувства этого, которое полагала запретным.

– В детстве я была очень послушным ребенком, – она села на край берега, и ноги почти коснулись темной воды, в которой колыхались лилейные звезды. – Мне так хотелось порадовать маму. И отца… и…

Она махнула рукой.

– Генриха я, если честно, боялась. И наверное, он чувствовал что-то такое, хотя искренне был убежден, что я его люблю.