Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

На все вопросы Божин отвечал лихо, без особых раздумий: да, мол, напали шильники, швырнули с моста – было дело, а за что швырнули – понятно, шильники-то с Торговой стороны издавна ненавидят благородных людей самой лютой ненавистью, а причина той ненависти – зависть! Ведь есть у благородных-то людей не токмо серебро, да и злато, да слуги верные, но еще и землицы в пятинах изрядно, от той землицы оброки велики – вот и завидуют.

– Так-так, – выслушав, покачал головой князь. – Значит, из зависти напали?

– Точно так, господине великий! Из зависти. Да еще Степанко, шпынь безродный, в вече хочет пролезть, так, гад, и рвется. Его дружки, тати, меня и того, в Волхов.

– Ага, – Вожников встрепенулся. – Тут, значится, еще и политической борьбой пахнет. А Степанко то этот кто?

– Да злыдень гнусный, гад ядовитейший, шильник!

– А поконкретнее?

– Да чей-то приказчик, али уже в купцы, гости торговые, выбился, – презрительно скривился Божин.

Егор немного подумал, постучал пальцами по обтянутом ворсистым темно-голубым сукном столу и спросил:

– А Степанко тот, когда ты его схватил, что говаривал?

– Да то и говаривал… Ага! – боярин вдруг хлопнул себя по лбу. – Мол, мой слуга, Илмар Чухонец, будто бы по моему наущению какого-то щитника убил! Нет, ну надо же такое выдумать, княже! Будто мне до щитника какого-то черноухого дело есть.

Больше ничего толкового Данила Божин не сказал, как князь ни бился, а из свидетелей вспомнил только своего слугу Авраамку да парней-лодочников, что с помощью все того же Авраамки выловили его из реки.

– Ты служке-то своему скажи, пущай дотемна здесь, во дворе, пождет, – на всякий случай, прощаясь, приказал боярину князь.

– Ох, великий государь, – уходя, боярин вежливо поклонился. – Мыслю я – дело тут ясное, как и в старые времена бывало. Худые мужики с Торга на Софийскую сторону, на мужей больших, славных, поднялися из зависти. Татей бы этих укоротить – вот и вся недолга.