Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

На отчизне же, пока ты кровь за единоверцев проливаешь, единоверцы эти твоих отца с матерью живьем жгут, братьям и сестрам животы вспарывают, семью по миру пускают. И как тут жить, во что верить? Непонятно…

Она снова отрезала себе буженины, морщась прожевала, подняла кувшин:

– Ты же вроде мудрец, Егор-бродяга. Астролог, ученый. Вот и скажи, как жить можно средь подобного предательства? Чего ради нам головы класть? Кому сие надобно?

– Жить нужно по совести, – тщательно подбирая слова, ответил Вожников. – Делай, что должно, и пусть будет, что будет!

– Хорошо сказал! – восхитилась шевалье.

– Не помню!

– Ну, тогда я налью.

– А себе?

– И себе…"

"…Он проснулся от щекотки в носу. Потер лицо, приоткрыл глаза – и испуганно шарахнулся назад, поняв, что почивает, зарывшись носом в самую гущу густых рыжих волос.

– Эдди, ты куда? – заворочалась Изабелла, откинулась на спину, подняла веки, недовольно сморщила нос… и вдруг громко вскрикнула, отпрянув и глядя в лицо Вожникову.

– То ли мы выпили недостаточно, то ли слишком… – ухмыльнулся Егор. – Дальше сна в одной постели дело не зашло.

– Судя по тому, что я вижу, мы сильно перележали. – Кавалер Изабелла перебралась через спутника, поднялась на ноги. – Где мои сапоги?

– А чего ты видишь? – не понял Вожников.

– Нас я вижу! – рявкнула женщина. – Рассвело давно на улице, а мы еще не в пути!

– А где все? – закрутил головой Егор.

– Надеюсь, запрягают повозки!

– Ты не помнишь, что вчера было? – забеспокоился Вожников. – Как бы Пересвет лишнего не подумал. Душонка у него гнилая, может отписаться.

Изабелла остановилась, явно напрягая память, потом решительно мотнула головой:

– Нет, не было!

– Чего?

– Мы не целовались!

– Это хорошо. – Егор, подтянув ближе свои сапоги, стал наматывать портянки.

– Ничего не было! – твердо повторила воительница, глядя ему в глаза.

– Не было, я помню, – согласно кивнул Егор. – В смысле не помню. Вон сапоги, под столом!

Он подхватил кафтан и выскочил из дома, вдохнул холодный воздух, остывая всем телом и приходя в себя. Больше всего ему хотелось сейчас растереться снегом, но наст у крыльца был подозрительного странно-желтоватого оттенка и ничуть не манил.