В конце они оба умрут

Меня бесит, что ее телефон у него в руках, но приходится молчать, ведь его мобильник разбил я.

Это первые прижизненные похороны Обреченного, на которых я присутствую. Мои родители ничего такого не устраивали, потому что мы все и так были рядом и больше никто нам нужен не был. Ни коллеги, ни старые друзья. Может, если бы я хоть раз побывал на чужих прижизненных похоронах, меня бы сейчас так не обескуражило, что Дженн Лори обращается только ко мне, а не ко всем присутствующим. Из-за этого я чувствую себя уязвимым, точно под прожекторами, и на глаза наворачиваются слезы.

Не бывало.

– …Ты никогда не плакал, даже если на то были все основания, как будто пытался что-то доказать. Остальные… – Дженн Лори не делает ни малейшего движения головой в сторону других плутонцев и неотрывно смотрит на меня, словно мы с ней играем в «гляделки». Уважаю. – Остальные плакали, но в твоих глазах была такая печаль, Руфус… Пару дней ты ни на кого из нас не смотрел.

Я поворачиваюсь к Эйми, она не сводит с меня глаз. Точно так же она смотрела на меня при расставании.

– У меня всегда было тепло на душе, когда вы все были вместе, – вздыхает Фрэнсис.

Я знаю, что говорит он не о сегодняшней ночи.

Фрэнсис смотрит на меня, но больше ничего не произносит.

– Времени у нас мало. – Он делает жест рукой в сторону Малкольма. – Твоя очередь.

Малкольм выходит в центр комнаты, поворачиваясь сутулой спиной к кухонной двери. Он хрипло откашливается, как будто что-то застряло у него в горле; изо рта вылетает капля слюны. Всю жизнь он был каким-то неуклюжим, из тех, в чьей компании невольно испытываешь неловкость, потому что он не умеет вести себя за столом и не фильтрует речь.

– Ты был… Ты наш братан, Руф. Все это бред. Бред собачий. – Он низко опускает голову и начинает дергать заусенцы на левой руке. – Лучше бы забрали меня.

– Не говори так. Я серьезно, заткнись.

– Я не шучу, – говорит он.