Уходи! И точка...

Не могу поверить, что на этом всё! И понять не могу, как мне жить дальше! Зачем мне дальше жить? Я не хочу без него! Я не могу без него! Я лучше здесь, рядом, в каком угодно качестве! Только бы видеть его, только бы разговаривать с ним, только бы лежать вот так… Не обращая внимания на протесты Захара, разуваюсь и укладываюсь сбоку. Прижимаю лицо к плечу, трогаю носом теплую кожу его шеи. Слез больше нет. Откуда им взяться, если я плачу уже неделю без остановки. У меня апатия (а может, депрессия… Или и то, и другое вместе?)!

— Можно я приду к тебе, когда ты вернешься в Россию? — предпринимаю последнюю попытку, сделав вид, что не спрашивала об этом в предыдущие сто раз! — Просто навестить.

— Мы же договорились. Если мне станет легче… Точнее, когда мне станет легче и я смогу позвонить тебе сам, ты придешь. Но до тех пор, пока все остается так, как сейчас, делать тебе рядом нечего. Ты учиться должна! Вот выучишься, станешь доктором, придумаешь лекарство какое-нибудь особенное для таких, как я, тогда и приедешь ко мне на белом кадиллаке, в белом халате… А я буду ждать…"

"— Ну хотя бы звонить разреши? Пожалуйста! Раз в неделю! Прошу тебя! Дай мне хоть какую-нибудь… ниточку, ведущую к тебе! Ты понимаешь, что мне жить не хочется! — глаза привычно щиплет от подступающих слез.

Приподнявшись на локтях, нависаю над ним. Он отрицательно качает головой, что-то говорит о том, что я сильная, что дома родные, близкие, друзья, что мне там, в России, легче станет.

Я не слышу, как в палату входит Елена Константиновна. И испуганно шарахаюсь в сторону, когда она, обняв за плечи, пытается усадить меня на кровать возле Захара.

— Вероничка, милая, успокойся. Там тебя… машина ждет, пора уже.

Я пью таблетку. Мы идем к двери.