Трое из Леса. Вторая трилогия

Ховрах побелел:

– Ну, сейчас этот кинется…

Он с торопливой обреченностью вошел в воду, замешкался, и, обгоняя его, молодой разбойник по кличке Беляк прыгнул вперед, поднял столбы брызг, пронесся через всю речушку, как молодой олень, и выбежал на чужой берег с криком:

– Что жизнь?.. Жила бы честь!

Теперь подошвы его сапог попирали землю Горного Волка, он был молод и красив, лицо стало ясным, словно засветилось изнутри, а глаза блестели нечеловечески, как звезды. В левом ухе беззаботно рассыпала искорки золотая серьга с зеленым камешком.

Вторым выбежал Ховрах, дышал тяжело, мокрый, как медведь после ливня, а третьим, как разъяренный тур, вынесся Мрак. Грянул лютым голосом:

– Дурни! Мне все одно не дожить до первого снега!

Разбойники, стыдясь замешательства, гурьбой выбежали следом, окружили Беляка. Тормошили, хлопали по плечам, а тот лишь беспечно рассмеялся:

– На миру и смерть красна!

Кто-то попробовал неуклюже утешить Мрака:"

"– Без тебя вся эта затея сгинула бы на корню.

– Да они все время пальцем в небо, – поддержал другой. – Правда, зато в самую середку…

Беляк вскинул к небу боевой топор:

– Вперед! Мы зачем пришли? Отомстить за слезы наших матерей. А вы, братья, позаботьтесь потом о моих… У меня отец и мать уже старые, еще две сестренки совсем малые!

Ховрах, сердясь за поломанный строй, быстро выстроил передних в отряд. И когда были шагах в десяти от деревьев, среди кустов шелестнуло.

Несколько человек с оружием наголо бросились в лес, а Беляк опустился на траву, скорчился. Глаза его медленно заволокло пеленой смерти.

И в тот же миг погас последний луч закатного солнца.

Лес прочесали как гребнем, но нашли только отпечатки легких охотничьих сапог. Гонта был мрачен: Беляк только первый, потери будут еще.

– Беляк… – сказал он невесело. – Мрак, ты видел серьгу?

– Да.

– Единственный сын! Что скажу его матери? Его род прервался.

Мрак сказал с горечью:

– Не прервался. Кто-то из твоих верно сказал, что мы все беляки. Он наш брат, сын… Он весь внутри нас! Его надо только выпускать, а не душить в себе. Его род – это мы все. Род людской, если понимаешь.

Гонта пробормотал:

– Очень смутно. Да и то не столько понимаю, как что-то чувствую.