Трое

Влаги во мне так много, что ее звук слышен даже через его сбившееся дыхание и мои стоны. Я ловлю ртом воздух, смотрю ему в глаза, сжимаю бедра ногами, вонзаю ногти в шею. Если бы чувство смущения не было вычеркнуто этим утром за ненадобностью, я бы смутилась того, как быстро меня настигает оргазм. Всего несколько толчков, и я разлетаюсь на миллионы осколков: выгибаюсь, пульсирую, дрожу.

Сквозь временную слепоту и шум в ушах, я чувствую, как Мирон замедляется; ощущаю его губы на своих, принимаю влажное давление языка.

Я знаю, что ему тяжело сдерживаться — по тому, как его плечи подрагивают от напряжения, и с какой отчаянной жадностью он меня целует, словно перераспределяя энергию.

Едва спазмы, окольцовывающие низ живота, отступают, Мирон снова переворачивает нас. Теперь он подо мной, сжимает в ладонях мои бедра, исследует глазами тело, не переставая двигаться.

Я упираюсь ладонями ему в грудь, на выдохе ловлю толчки, греюсь в жадности его внимания.

— Сними его, — хрипло произносит Мирон, глядя на мою грудь.

Я завожу руки назад, отщелкиваю застежку бюстгальтера, освобождаю плечи от бретелек. Обнажившейся коже и соскам мгновенно становится горячо — так он смотрит. Хочется закрыть глаза, но я этого не делаю — не желаю терять из виду его лицо.

Он трогает меня: обхватывает ладонью шею, сжимает, спускается к груди. Гладит ее, обводит соски, заставляя меня стонать и жмурится, ощупывает живот.

— Ты пиздец какая красивая, Тати. Не знаю, как наглядеться.

Наши губы снова встречаются, когда он садится.

Его грудь прижата к моей, ладони вновь стискивают ягодицы, поднимая их и опуская. Быстро, сильно, глубоко. Мне перестает хватать воздуха, мыслей, самой себя, но все это с лихвой компенсирует он. Влажный жар его кожи, запах, руки, давление внутри. Мы все еще целуемся, но это не мешает мне бесчисленное множество раз повторять, как я его люблю.

*******

— Если не поторопишься, то можешь опоздать, — защелкнув ремешок часов, Мирон смотрит на то, как я пытаюсь застегнуть молнию на платье.

Она находится сбоку, и сделать это, на первый взгляд, не проблема, если бы не застрявшая ткань.

Я мысленно ругаю себя за неуклюжесть и, стараясь не слишком раздражаться, пытаюсь спустить ее вниз. Я могла бы попросить Мирона помочь, но хрупком настоящем такая просьба ощущается как новый уровень интимности, к которому мы еще, возможно, не готовы. Я знаю, что не одинока в своем ощущении, потому что Мирон продолжает смотреть на мою возню, но не подходит.