Тигровый, черный, золотой

Синий кардиган, белоснежная рубашка, брюки со стрелками… С десяти шагов Павел Андреевич выглядел красавцем.

С пяти – претензией на красавца.

С трех шагов Анаит показалось, будто не Ульяшин надел утром кардиган, а кардиган позволил ослабевшему Ульяшину заползти внутрь. Снизошел.

– Здравствуй-здравствуй, милая… Рад тебя видеть! Присаживайся. С чем ты ко мне сегодня? Или просто так решила навестить старика?

Ульяшин широко улыбнулся. Анаит поняла, что ей выдана реплика: «Ах, что вы, Павел Андреевич, вы вовсе не старик, вам и молодые позавидуют, хи-хи-хи!» И зардеться.

Но что-то мешало ей поддержать эту игру. Она присела на краешек стула и молча протянула Ульяшину планшет.

– А что это здесь у тебя? Твои работы? – Ульяшин потянулся за очками, надел их и вперился в наброски. – Эт-то…

– Это Игоря Матвеевича работы, – наконец разомкнула губы Анаит.

– Бурмистрова?!

Ульяшин уставился на нее расширенными глазами, как будто в ужасе. Как и предсказывала Юханцева, поражен уровнем набросков.

– Это… это… откуда? …Как он это?.. Когда?!

– Это не с фотографий, – поспешила успокоить его Анаит. – Игорь Матвеевич рисовал с натуры…

У Павла Андреевича заклокотало в горле. Верхняя губа подергивалась, и Анаит наконец поняла, что дело не в восторге.

– Когда? – прорычал он.

– Н-н-неделю назад… и две… – испуганно сказала она. – Павел Андреевич, я не понимаю…

Вечно благодушный, вальяжный Ульяшин приподнялся, подхватил обеими руками планшет, занес над головой – и со всей силы ударил об стол.

Ульяшин, побагровев, рванул ворот рубахи. Левое веко у него дергалось.

– Когда он это начал? – прохрипел он. – Бурмистров! Говори!

– Начал что?

– Начал с ней… с Марией?

Анаит поняла, что речь о натурщице, позировавшей Бурмистрову.

– Я не знаю… Месяц, может быть, два…

Ульяшин зарычал и швырнул изуродованный планшет об пол.

– Боже мой, Павел Андреевич, что произошло?!

Пожилая дама из библиотечных вбежала в зал. Чьи-то лица замелькали в коридоре, привлеченные шумом. Но Юханцевой среди них не было.

– Ничего, Зоинька, ничего… – Ульяшин опустился в кресло, тяжело дыша. По лбу его струился пот.