Тень у порога

Думаешь, как мы ей такой огромный бант привязали?

– Не знаю, – растерялась я.

– А никак. Положили на голову для фото и велели тихо сидеть.

– А она?

– Послушалась. Она все понимала, золотым ребенком была Машка. Мать-то целыми днями на работе впахивала, а я вроде няньки. Однажды даже в школу ее брать с собой пришлось. Ох, времена были.

– Вы говорили, ваш отец погиб на войне, – аккуратно начала я.

– Отцы у нас разные. Но от этого она разве менее родная?

– Нет, конечно, – заверила я.

– Кровиночка моя, – всхлипнула Антонина Петровна.

Она достала из кармана домашнего платья голубой носовой платок с синей окантовкой и промокнула выступившие на глаза слезы.

– Давно ее нет с вами? – осторожно спросила я.

– Давно, Леночка, очень давно. Семьдесят лет с тех пор минуло, а в памяти все живо до сих пор… словно вчера все случилось. Никогда меня не отпустит.

Старушка опустилась на кровать, а я присела на венский стул, который стоял рядом, всем своим видом давая понять, что готова послушать ее историю.

– Всю войну я мечтала, что, когда она кончится, отец вернется и будем мы жить настоящей семьей, что народятся у меня братья и сестры и будет нас человек десять, – она грустно ухмыльнулась. – Но не случилось… Матери моей в сорок пятом еще и тридцати не было. Работа была, дом наш был, дочь была, я-то есть, а счастья личного не было. Да и у кого оно могло быть? Мужиков-то в городе в послевоенные годы было не то что сейчас.

– В дом Ольховых? – догадалась я.

– Именно, приспособили его под общагу. Мать-то еще до войны в историческом музее работала, образованная была, языки знала. Хотя и немцы не дураки, по-нашему тоже хорошо шпарили. В общем, завязалось у них с одним… Мартином общение. То он к нам на пироги зайдет, вон как ты сегодня. То лампочку вкрутит, то печь почистит… Так Машка на свет и появилась. А тогда не то что за ребенка от немца, за танцы с таким могли осудить, не принято было.