Таня Гроттер и Локон Афродиты

– А ты справишься?

– Надеюсь, да…

Академик задумчиво куснул ус.

– Что ж… Как хочешь…. Так что же локон? Снять заклятие?

Таня покачала головой:

– Нет. Пусть все остается как есть.

Академик непонимающе моргнул.

– Сама ты не справишься. Тут магия особого рода.

– Я понимаю. Но все равно не надо, – сказала Таня, протягивая руку за артефактом.

Академик схватил ее за запястье. Он был взволнован.

– Погоди! Ты понимаешь, чего себя лишаешь? Ты не сможешь никого никогда полюбить! Ты проживешь жизнь убогим манекеном, лишенным даже возможности испытать когда-либо чувство! – воскликнул он.

– Чашу судьбы никогда нельзя выпить до конца, – таинственно ответила Таня. – Вы обещаете не вмешиваться?

Сарданапал грустно кивнул.

Таня осторожно высвободила руку, взяла локон и вышла из кабинета. Уже рассветало. В дальнее окно бил сероватый свет.

Спустившись на этаж, она поняла, что ее ждут. Она увидела Глеба. Поодаль маячил Пуппер и еще дальше по коридору Ванька. Все трое упорно делали вид, что незнакомы. Таня закрыла глаза и открыла их, надеясь, что кошмар рассеется.

Бейбарсов решительно подошел к ней.

– Время истекло. Ты выбрала? – спросил он жестко.

– Скажем так: я уже почти уверена, что определилась, – ответила Таня.

– Отлично. Мой выстрел еще за мной! Выберешь Валялкина – станешь вдовой. А потом настанет черед Пуппера.

– И ты это сделаешь?

– Ты знаешь, что да!

– И себя убьешь? – тихо спросила Таня, не глядя на него.

Бейбарсов, помедлив, кивнул.

Таня достала локон. Почти вся прядь погасла, лишь середина пылала. Казалось, еще немного, и локон распадется на две половины, которые никогда не срастутся. Он весь был как проволока, накаленная над огнем.

Лицо Бейбарсова стало хищным и неприятным.

– Меня! Скажи мое имя! – крикнул он.

Поняв, что речь идет о чем-то чудовищно важном, определяющем, Ванька метнулся к ним с явным намерением вцепиться в Бейбарсова.

Таня поднесла локон к лицу и на всякий случай коснулась его перстнем, хотя не исключала, что магия сработает и без этого. Локон сворачивался, точно от жара, втягивался в небытие. Терпение его иссякало.